Tag Archives: Гребенщиков Борис

АССА

Кадр из фильма "Асса"
Кадр из фильма «Асса»

Догадываюсь, что вы себе мысленно представили, прочитав название: стройный красавец-кавказец, кинжал в зубах, огненная лезгинка…

Отбросьте это видение — оно здесь ни при чем. Лучше давайте перенесемся во времена всемирного потопа — это хоть и далековато, но ближе к ответу.

Итак, Ной покидает ковчег и ступает на твердую почву. Каким было первое слово, произнесенное праведником?

В неведении молчат даже древние легенды. Но есть новейшая версия. Она родилась в недрах современной молодежной среды. Она не историческая, не фантастическая, а скорее — «хипповая». «Асса» — вот что сказал Ной, сойдя на берег. На молодежном сленге это означает «безумие», «суматоха», «сумбур». Стало быть, покладистый Ной, спасенный всевышним, был первым критиком миропорядка?

Мало какой фильм в последние годы предварялся столь интригующей рекламой, столь противоречивыми суждениями и слухами, столь многообещающими откликами первых счастливцев, что видели картину. Ажиотаж подогрет был и предполагавшейся, подготовленной, но волею осторожных чиновников сорванной экспериментальной премьерой картины в московском «Ударнике» в декабре: ожидали на нее музыкантов из самых популярных рок-ансамблей, молодых художников со своими поисковыми работами…

Фильм выходит на экраны. Он действительно очень незауряден, необычен, смел и талантлив.

Жанр? Сейчас попробую сформулировать: детективно-приключенческая, социально-психологическая, музыкально-поэтическая мелодрама с элементами документальной публицистики, мистики и юмористики.

Не уверен, что все перечислил. Дыхания не хватило. От обилия жанровых примет.

Еще труднее в коротком тексте ответить на вопрос, о чем эта картина, о ком она.

Здесь «мафиози» отечественного «покроя» по фамилии Крымов, хозяин жизни образца 70-х годов вершит свои мрачные дела, на досуге предаваясь любви, развлечениям и чтению «Грани веков» Эйдельмана, откуда черпает, видимо, опыт кровавых исторических авантюр. Здесь ретивые охранители закона сажают в кутузку юного солиста рок-группы по прозвищу Бананан за то лишь, что в ухе у него серьга. Здесь на фоне сказочных пейзажей зимней Ялты постепенно прозревает любовница «мафиози», луноликая красавица Алика, ощутившая фальшь, пустоту и бездуховность своего могущественного покровителя в сравнении с естественностью, духовной раскрепощенностью Бананана. Здесь много событий и страшных, почти ирреальных, и трогательных, и смешных. И все же не столько сюжетные перипетии, ответвления и интриги примагничивают к экрану.

Кадр из фильма "Асса"
Кадр из фильма «Асса»

Эта зрелищная, эпатирующая строгие вкусы картина, по форме напоминающая киноколлаж или видеоклип, пытается ответить на вопрос о месте молодежной массовой рок-культуры в борьбе за перестройку. Да-да, как ни странно, непривычно это звучит, но и те мальчики, что в середине 60-х организовывали бит-квартеты, и последовавшие за ними наиболее талантливые рок-группы 70-х и начала 80-х всем комплексом выразительных средств, в том числе и неслыханными децибелами расшатывали циркулярную нормативность дозволенных культурных мероприятий. Они оттягивали на себя миллионные массы молодежи, ощутившей неприкаянность, отчужденность в мире строго дозированной правды, духоподъемно-фальшивой песенной романтики и политической трескотни. Та молодежная контркультура, которую мы увидим и услышим в фильме, была по природе своей оппозиционна застою.

«Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза…» —

эти строки из песни рок-группы «Кино» — пожалуй, манифест героев картины Соловьева, ключ к пониманию сути конфликта между явленным на экране временем фанфар, славословий и необузданной коррупции — и юными пасынками, париями этого времени пытавшимися с помощью рока, одежды или жаргона выломиться, вырваться из душного и скучного мира «правильных», рассудительных взрослых.

Каждому этот удивительный фильм Сергея Соловьева может принести свои открытия. Я и прежде слышал песни и рок-композиции Бориса Гребенщикова. В художественном контексте «Ассы» они раскрылись для меня полнее, я лучше ощутил красоту их загадочности и дисгармоничности. Думаю, прав режиссер картины, утверждавший в одном из интервью что «Аквариум» под руководством Гребенщикова «не просто явление подлинной культуры, но явление до конца советское, вызванное к жизни именно нашей, а никакой другой действительностью…».

Впрочем, мы отвлеклись от сюжета «Ассы», а тем временем охваченный ревностью «мафиози» приближается к скромному жилищу мальчика Бананана, чтобы напомнить, кто хозяин Алики, этого заснеженного города и этой жизни…

Просмотр

 

Альбом — на память

Не смотрела я «Ассу». А разбирать пластинку, не посмотрев фильма, оказалось занятием странным. Должно быть, это так же неправильно и неполно, как анализировать тексты песен отдельно от музыки, подачи и внешнего сценического ряда. Ясно, что кинопесни как-то иллюстрируют, оттеняют и дополняют сюжет, но «Асса» в нашем кинопрокате еще не появилась, а узнавать содержание у лихачей, специально сгонявших на столичную премьеру, не хочется, потому что «Асса» отчасти — мелодрама, отчасти боевик, и смотреть интересно в полном неведении о развязке фильма. Пока остается слушать пластинку «до того» и прикидывать, что там творится на экране, например, под «Чудесную страну» (группа «Браво»), и при этом наверняка ошибаться. Потому что песня настолько безликая, что вставить ее можно куда угодно. Скажем, в такой непредсказуемый эпизод, что она прозвучит парадоксально и с особым смыслом.

Рокера со стажем пластинка повергает в ностальгическое настроение. Помним магнитофонный цикл «Банановые острова» (1983). Именно оттуда взята вещичка «Мальчик Бананан», в свое время настолько покорившая Сергея Соловьева, что возник в фильме одноименный главный герой. Кто бы знал тогда, что В. Матецкого и Ю. Чернавского, авторов интересного магнитофонного эксперимента, коронует поп-музыка (одна «Лаванда» чего стоит!).

А «Козлодоев», «Мочалкин блюз»! Когда это было! (Кстати, было это году в семьдесят четвертом, на концертах, вошло в любимый народом аквариумовский «Треугольник» (1981), и еще витает слух о таинственном лонгплее «Притчи графа Диффузора», на котором еще в семидесятых будто бы запечатлены были эти дивные хиты). Теперь мы их слушаем в приличной записи и даже не через двадцать лет, как «Битлз». Уж не кончается ли пора «надцатых» магнитофонных копий сомнительного происхождения?

Есть более поздние вещи Бориса Гребенщикова: «Плоскость» («Синий альбом», 1980), «Город золотой» («Десять стрел», 1986, кстати, музыка вовсе не народная, как написано на обложке диска). «Хочу перемен» Виктора Цоя (группа «Кино») вошла в программу Ленинградского рок-фестиваля 1986 года. Монотонный речитатив «ВВС» (московская группа «Союз композиторов»)— совсем неизвестная и новая. Так что песни по прихоти сюжета «надерганы» отовсюду и, конечно, косметически подправлены. В «Мочалкином блюзе» появилась скрипка (неизвестно, кто играет), но исчезли великолепные клавиши Сергея Курехина, что на пользу «Блюзу», по-моему, не пошло. Учтем заодно, что в фильме Гребенщиков поет только в закадровых песнях.

Не мешало бы «Мелодии» выпустить этот диск с вкладышем, на котором напечатаны все исполнители да годы появления песен, что ли, как полагается в порядочном сборнике.

То, что на мелодиевском диске появились имена Гребенщикова, Цоя, Агузаровой, само по себе — не ахти какое событие, особенно после выпущенных гигантов «Аквариума», «Алисы», «Кино», «Зоопарка» и сборника Ленинградского рок-клуба. Коллекционная ценность диска? Безусловна, особенно, если предположить, что «Мелодия» возьмет и раздумает издавать рок-клубовские альбомы, даже и лучшие.

Пожалуй, что «Асса» — это больше всего сувенир, такой же, как значки и майки с лихой надписью «Асса», память о нашумевшей премьере фильма, выполненной — после восьмимесячной упорной борьбы с чинушами — по законам молодежного шоу.

И память о славном 1987-м, когда вслух задумались, «легко ли быть молодым».

С. КУКИНА.

Просмотр

РОК. Размышления после просмотра фильма

Предлагаемые сегодня вашему вниманию заметки двух известных советских искусствоведов — лишь начало разговора о судьбах рок-музыки в целом и фильма «Рок», в частности, который мы продолжим на страницах нашей газеты.

 

Помнится, еще несколько лет назад слово «рок» вымарывалось из статей, было запрещено на телевидении и не попадалось на концертных афишах. Между тем рок-музыка существовала, многие и многие тысячи молодых людей — даже в самых глухих уголках страны — не только знали названия многочисленных отечественных рок-групп, но и умудрялись следить за тем, что происходит в этом жанре в весьма отдаленных государствах.

Теперь дело иное. Запрет снят не только со словечка «рок», но и с самого явления. И вот полнометражный полуторачасовой фильм так и называется «Рок». Фильм, в котором крупными планами предстают признанные (а то и полулегендарные) лидеры этой музыки: Борис Гребенщиков (группа «Аквариум»), Виктор Цой («Кино»), Антон Адасинский («Авиа»), Олег Гаркуша («Аттракцион»), Юрий Шевчук («ДДТ»). Все они сейчас ленинградцы, но известны в стране всюду.

Конечно, на фильм валом повалит молодежь. Он предназначен для самого широкого проката. Но я все же рекомендую посмотреть его не только тем, кто воспитан на рок-музыке, но прежде всего — хулителям рока…

Уж какими только эпитетами не награждают рок в иных статьях и выступлениях. Это и «сатанинская музыка», и «ростки фашизма в нашей стране», и «идеологическая диверсия из-за рубежа».

Что же, к ярлыкам нашим музыкантам не привыкать. Не хочу сопоставлять, но все же вспомним, в каких выражениях клеймились Шостакович и Прокофьев, от кого и как попало Вано Мурадели, вспомним лозунги более позднего времени: «Сегодня он играет джаз — завтра Родину продаст» и «От саксофона до ножа — один шаг». Никогда не забуду услышанный от выдающегося советского саксофониста Алексея Козлова жуткий рассказ о том, как, умирая, его проклял отец. Проклял сына, занявшегося «диверсионной» музыкой, буквально на смертном одре. Сюжет почти шекспировский…

В наши дни многое усложнилось. Тут уже дело не в тривиальном конфликте поколений. И не случайно на прошлогоднем пленуме Союза писателей СССР именно из уст молодых литераторов услышали мы по адресу рок-музыки громы и молнии. А увещевали их, к терпимости призывали как раз писатели самого старшего поколения — Виктор Сергеевич Розов и Александр Михайлович Борщаговский.

Послушайте, о чем поет Юрий Шевчук: «Я — церковь без крестов, лечу, раскинув руки, вдоль сонных берегов окаменевшей муки. Я вера без причин, я правда без начала. Ты слышишь, как вскричала душа среди осин…» Каким западным ветром занесены к нам эти пронзительные и очень русские слова? Какой диверсионный центр заслал к нам социальные, болью за свой народ и свое поколение пронизанные песни Бориса Гребенщикова? Кто за океаном сумел бы так ловко спародировать наши пропагандистские штампы, как это делается в композиции группы «Авиа» — штампы, при частом и бездумном повторении приобретающие уже некий зловещий оттенок, без намека на духовность и вообще на здравый смысл.

Главная заслуга создателей фильма (а это лауреат премии Ленинского комсомола режиссер Алексей Учитель и оператор Дмитрий Масс) как раз в том и состоит, что они сумели наглядно показать, что именно в нашем обществе, в наших условиях могли возникнуть и возникли те музыкальные и социальные явления, которые мы называем коротким словом «рок». Почву для рок-музыки обильно унавозили как раз те силы, которые тогда, да и сейчас с пеной у рта ее обличают.

Не случайно открывается фильм кадрами, от которых мы уже успели отвыкнуть, хотя и принадлежат они недавнему времени: запруженная пионерами Красная площадь, над которой репродукторы разносят, буквально вбивают в головы детей необыкновенно пафосные и совершенно пустые по смыслу лозунги; делегаты комсомольского съезда, скандирующие — минуту, две, много минут — одни и те же сталь же пустые слова.

В фильме камера подсмотрела, а микрофон подслушал такую сцену: Гребенщиков играет со своим маленьким сыном Глебом, разговаривает с ним о разных пустяках и вдруг как бы между делом говорит: «Ну чему я могу научить сына? Мы живем с ним вместе. Он видит, какой я, какие мы все… Мы выросли в то время, когда, кроме рока, ничего не осталось, все остальное было обманом, все остальное было пустым… А что, если потому-то так и держится за свою музыку, несмотря на все запреты, наша молодежь, потому-то с такой страстью отстаивает это свое «увлечение» (а на деле не увлечение, а способ жить и мыслить), что долгие годы не видела вокруг ничего, во что можно было бы поверить, ничего, что могло бы по-настоящему увлечь, к чему хотелось бы приложить свои силы…»

Шевчук рассказывает в фильме о том, как в Уфе, где он раньше жил, его заставляли подписывать бумагу о том, что он обязуется никогда не сочинять и не петь песен и не содействовать их распространению. Гаркуша повествует о том, как в милиции его жену убеждали в том, что она живет с подлецом. Гребенщиков упоминает о содержании некоторых политинформаций, в которых «Аквариум» обвинялся в антисоветской пропаганде, но они не жалуются на жизнь. У них спросили — они ответили. Наоборот, многие из них говорят в фильме о том, что именно сейчас, когда они как бы выпали из многих социальных структур, когда занимаются только тем, чем хотят и могут заниматься, они почувствовали подлинную внутреннюю свободу, раскрепощение личности, полное удовлетворение.

Нет, я не хочу сказать, что одобряю такой образ жизни. Даже прямо скажу: не одобряю. Это одна из деформаций нашего общества, которым оно подверглось в застойные годы. Только не надо делать вид, что деформаций не было.

А что касается рок-музыки, то она заслуживает самого серьезного разговора.

Андрей МАЛЬГИН, критик.

 

Дело, как я понимаю, не в том, чтобы высказаться «за» или «против» самого фильма. Мне он нравится, хотя, думаю, это уже вчерашний день самой рок-музыки. Но по поводу фильма еще выскажутся специалисты — композиторы, музыканты-исполнители, кинокритики. Надо определить свое отношение к рок-культуре как общественному явлению. Такая проблема существует, и, судя по всему, она непроста даже для людей искушенных, работающих в сфере духовного творчества (например, для некоторых писателей, усматривающих в роке чуть ли не главную опасность для нашей культуры и молодого поколения).

Проблема возникает, начинается за пределами собственно музыки и поэтических текстов. «Изнутри» рока, по моему убеждению, непосредственно ничего вывести и определить вообще не удастся. Явление это прежде всего (и преимущественно!) социальное, а не музыкальное, художественное, эстетическое. Наивно полагать, что воздействию рок-музыки поддаются только несмышленыши, не прошедшие школу воспитания классической музыкой. Я знаю людей, чей вкус формировался на произведениях Моцарта и Прокофьева, но им доступна и красота формы высоких образцов нынешней «новой волны» в музыке (поделки и ширпотреб, каковых в рок-музыке не меньше, но и не больше, чем в других видах искусства, не в счет!). Понятно, на неподготовленного, «непосвященного» слушателя, не меломана, рок-музыка производит впечатление — воспользуюсь образом замечательного французского поэта Поля Валери — настраивающегося оркестра в концертном зале, где царит тревожащий душу музыкальный беспорядок, хаос звуков, создающий некое, еще непонятное тебе, первичное состояние. Но эта «живая невнятица» таит в себе, если вслушаться и вчувствоваться в нее, драматическое ощущение бытия, к которому многие из нас настолько привыкли, что уже неспособны от него дистанцироваться, отойти, чтобы понять мир, в котором живем, и себя в этом мире.

Молодые авторы и поклонники рока именно это и делают. По-своему, как умеют. Чаще всего не так, как их «учили», чего они не скрывают. Виктор Цой, лидер группы «Кино», говорит в фильме: «Я стараюсь быть в ладу с самим собой. Во всяком случае, я не представляю себе, чтобы чему-то меня можно было научить. Я предпочитаю как бы узнавать все сам, учиться на основе собственных наблюдений. А не верить на слово непонятно кому…» Приверженцев просветительских методов обучения и воспитания такая установка, по-видимому, будет раздражать. Но в ней ничего крамольного и криминального нет, если вы согласитесь с мудрым тезисом Гете: «Нет ничего труднее, чем брать вещи такими, каковы они суть на самом деле». Но здесь важно заметить другое, пожалуй, самое главное. Для творцов рока само состояние неприятия каких-то ценностей и стереотипов образа жизни выступает как способ реализации своей личности. И появление рок-культуры следует рассматривать как реакцию на систему ценностей, формул, лозунгов, подорванную расхождением между словом и делом, между идеальным и реальным.

Простодушие поэтических деклараций, как и эпатажная форма их преподнесения в рок-сочинениях, не должно обманывать. Речь идет о вещах серьезных. В недавно записанной телевизионной передаче молодой рабочий на вопрос, какую позитивную программу они, молодые, предлагают, ответил, сославшись на мнение одного из рокеров: «Мы не знаем, куда мы идем, но знаем, от чего уходим». И когда в фильме Б. Гребенщиков поет: «…У нас нет надежды, но этот путь наш, и голоса звучат звонко и стройно, и будь я проклят, если мне скажут, что это «мираж», — надо понять, из «какого сора», чувств, мыслей, наблюдений и переживаний такие тексты рождаются. Это — попытка самоопределиться в мире, в котором долгие годы «мы молчали, как цуцики», и, потеряв «друг друга» в просторах бесконечной земли, все разошлись по домам». В песне с обязывающим названием «Революция» (Ю. Шевчука) поется: «В этом мире того, что хотелось бы нам, — нет! Мы верим, что в силах его изменить!..»

Протестующая интонация в роке нередко причудливо соединена с романтическим либо ироническим отношением к действительности, что делает его явлением сложным и в эстетическом плане, чего, увы, не замечают — не хотят заметить! — его ниспровергатели. Скажем, брейк-данс, один из символов рок-культуры, это и не танец в собственном смысле слова. Это — тоже форма протеста против роботизации личности, технизации образа жизни. Он по заложенной в него логике и не должен давать эстетическое наслаждение тем, кто его исполняет или наблюдает. Опять-таки и в данном случае встает проблема правильного отношения к «рок-продукции». Жаль, что у нас нет до сих пор серьезных критических (аналитичных) исследований по рок-музыке, рок-культуре.

Этот в общем то печальный фильм заканчивается на оптимистической ноте. Группа «Аквариум» репетирует песню:

«Благословение холмов
да будет с нами.
Благословение апрельской грозы
да поможет нам расцвести вновь.
Нас учили жить — лишь бы
не попасть под топор.
Новый день мы будем
строить сами».

Да, им еще предстоит «дойти до любви» (Б. Гребенщиков). И убедиться в том, что «апрельская гроза» не мираж.

Мы знаем, что все будет непросто и нелегко. И тем, кто вчера только протестовал, придется сегодня включиться в большое общее дело. Так давайте же вслушаемся в то, что и о чем поет молодежь, и поможем ей обрести себя на этом пути.

Валентин ТОЛСТЫХ, доктор философских наук, секретарь правления Союза кинематографистов СССР («Неделя»).

Статья любезно предоставлена сообществом Выставка — Музей «Русское Подполье. Осколки»

ПРОСМОТР

Борис Гребенщиков: «Наработался там всласть»

Нa прошлой неделе в пресс-центре МИД СССР собралось большое число журналистов, в пригласительных билетах которых была означена завлекательная программа: а) общение с Борисом Гребенщиковым; б) презентация его же альбома «Радио Тишина», выпущенного в Америке; в) коктейль.

Гребенщиков! В МИДе! Да еще с коктейлем! Неслыханное достижение перестройки бурно обсуждалось очумевшими мастерами репортерского пера в кулуарах пресс-центра. В воздухе чувствовался аромат дорогих сигарет, в киосках по 2 рэ лежал большой выбор газеты «Ю Эс Эй тудей» («США сегодня») и вообще веяло чем-то загранично-радостным.

Гребенщиков, значительно изменивший свой внешний вид (имидж) в сторону респектабельности и ухоженности, В окружении представительной делегации из ВО «Международная книга» занял место за столом интервьюируемых и мягким, вкрадчивым голосом поздоровался с присутствующими. Прямо какой-то кот Чеширский.

«Там никто не выделывается…

…и никто из себя никого не строит», — сказал Б. Г., вспоминая свою полуторагодичную эпопею с записью альбома «Радио Тишина». Он имел в виду тех «звезд», с которыми ему пришлось работать на записи своей пластинки. Это Энн Леннокс и Дэйв Стюарт из ЮРИТМИКС, Крисси Хайнд, Рей Купер и другие. По словам Б. Г., все они ведут себя, как нормальные люди, даже не думают о том, что «звезды». Как считает Б. Г., этого простого человеческого качества очень не хватает нашим артистам. Что верно, то верно, — добавим от себя.

«Я никуда не рвался»

— Я настолько был поглощен нашими внутренними делами, что окончательно понял, что произошло, когда уже сидел в самолете на Нью-Йорк, — сказал Б. Г. По его словам, и это подтверждают очевидцы и летописцы АКВАРИУМА, вся инициатива с записью альбома в Америке принадлежала посреднической фирме «Белка Интернэшнл». Он лично пальцем о палец не ударил для того, чтобы что-то предпринять.

Более того, отвечая на вопрос — связано ли англоязычное звучание пластинки с условиями, выдвинутыми американцами, — Гребенщиков сказал, что «Си-Би-Эс» может диктовать условия кому угодно, но только не ему. Ему просто было интересно поэкспериментировать с английскими текстами, и он с удовольствием взялся за работу.

Справка «ЗД»: Альбом Бориса Гребенщикова «Радио Тишина» записывался на студии «Коламбия Рекордз». Записи производились в Лондоне, Монреале, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе. Все песни записаны на английском языке, за исключением «Молодых Львов» и стихов Николая Гумилева, использованных в песне «Китай». Б. Г. — автор всего музыкального материала и текстов, написанных им непосредственно на английском. В композиции «Смерть Короля Артура» использованы также стихи Томаса Мэлори.

Насмешка над музыкантами

Собравшаяся на пресс-конференцию публика активно интересовалась планами, которые строит Б. Г. в связи с началом постамериканского периода в его жизни и творчестве.

Гребенщиков сказал, что к сотрудничеству с «Мелодией», например, он вернется лишь тогда, когда там научатся работать по-человечески. Звук, который записывают на «Мелодии», был назван Гребенщиковым «насмешкой над музыкантами», конверты пластинок — «самыми плохими в мире».

Хотя Б. Г. обратил внимание, что к генеральному директору «Мелодии» т. Сухорадо как к человеку он никаких претензий не имеет. «На «Мелодии» вообще все люди очень милые», — резюмировал музыкант. Однако как система «Мелодия» хронически не платит никому денег и считает это за честь.

То, что на «Мелодии» сделали с альбомом «Равноденствие», Б. Г. назвал «кошмаром» и напомнил, что, когда просил перемикшировать фонограмму первого альбома (из-за ее низкого качества), ему ответили, что «у нас нет ни денег, ни времени».

— Пусть они у себя там разберутся, а потом можно будет говорить, — заключил Гребенщиков.

Легкий налет попса

Б. Г. не согласился с утверждением, что «Радио Тишина» является отступлением от прежнего духа АКВАРИУМА. Легкий налет попса в звучании объяснен тем, что в Америке есть стандарты звукозаписи. В соответствии с ними звук на пластинках, как правило, бывает несколько более прилизанным и смягченным, чем на концертах или в концертных альбомах. Это закон, которому подчиняются все музыканты.

Вообще это проделки Дэйва Стюарта, продюсера «Радио Тишины». В конце концов, пусть это будет маленьким экспериментом и единственной пластинкой АКВАРИУМА с коммерческим звуком.

«А по настроению, по духу — это чистый АКВАРИУМ, — убежденно заключил Б. Г.

Хит-парады

— Вообще мне пофигу все хит-парады, — откровенно признался Гребенщиков. — И когда я начинал работу, я не тешил себя никакими иллюзиями, прекрасно понимая, что это большая афера. Мне эта работа была важна для себя самого. Поэтому в этом смысле я говорю о большой удаче. Но мой альбом, конечно, хуже, чем скажем, «Клуб Одиноких Сердец Сержанта Пеппера». Чтобы достичь такого уровня, мне надо было бы постоянно жить в Америке. Наши хит-парады?.. В те, которые я видел в советских газетах, мне не хотелось бы попадать.

Справка «ЗД»: Альбом «Радио Тишина» на две недели (конец августа — начало сентября) вклинился в хит-парад «Биллборда», прочно оккупировав 198-е место (всего 200 мест). С 9 сентября упоминания о «Радио Тишине» из «Биллборда» исчезли, как исчезло из журнала и имя Гребенщикова, Первый тираж альбома Б. Г. в Америке — 100 тыс. экз. В «Биллборде» появился еще один альбом советской группы, записанный в Америке, — «Парк Горького». Судя по положению в чартах (80-е-83-е места в течение 9 недель), его постигла более счастливая коммерческая участь, чем «Радио Тишину». Однако нет оснований не доверять словам Гребенщикова, изначально утверждавшего, что он не стремится к какому-либо коммерческому результату на западном рынке.

Концерты и пр.

По поводу единственного концерта в Москве 11 ноября Гребенщиков сказал, что будь его воля, «мы бы концерты не стали играть до конца декабря».

— Мы, безусловно, очень любим играть дома. Но старые песни играть уже не хочется, а новые пока в работе. А неготовую программу нельзя показывать два раза. Поэтому мы даем один концерт, и по большой просьбе «Межкниги».

— Мне наплевать на советское кино, но мне очень нравится Сережа Соловьев, мне нравится «Асса», а «Черная роза…» нравится еще больше. Поэтому я там снимаюсь и получаю огромное удовольствие…

— АКВАРИУМ жив и никогда не умирал. Просто сейчас мы приблизительно в таком же состоянии, как в 80-м году. Начинается что-то новое…

Эпилог

После плотного общения с Б. Г. публика высыпала в фойе, где началась бесплатная раздача альбома «Радио Тишина». Образовалась длинная очередь, перешедшая под конец в легкую давку. Ничего! Когда колбасу дают, бывает хуже. Но мне пластинка не досталась, потому как очереди, хоть убейте, не выношу. За что и страдаю.

На коктейле, состоявшемся после раздачи, все было очень вкусно. За соседним столиком стояли Виктор Цой и ветеран советского шоу-бизнеса Юрий Айзеншпис.

На встрече с Б. Г. был А. Г.

«ЗД» отвечает

Борис Гребенщиков
Борис Гребенщиков

Ну вот прошел фестиваль «Интершанс». Послушали мы все эти группы и, что же, теперь забыли о них? Какова дальнейшая судьба участников фестиваля?
(Из письма Олега Никитенко. Москва).

1) Совместная фирма «И-Эм-Ай/Сцила» (Франция) подписали договора на выступления во Франции групп: «Аунцион» (гастроли уже завершились), «Звезда Давида», «Рок-штат», «Альянс», «Тяжелый день», «Черный кофе» и Сергея Крылова. Кроме того, фирма взяла на себя обязательство рекламировать записи указанных исполнителей до 01.09.89 г.

2) Подписан контракт на осуществление совместного советско-канадского проекта. Канадская группа «54-40» и эстонская «Ультима Туле» в июле-августе примут участие в совместном туре по Канаде. Во время гастролей ожидается подписание договора о выпуске грампластинки ведущей эстонской группы, а также сборного диска с участием записей групп «Скандал», «Альянс», киевской «Вопли Водоплясова» («В. В»).

3) Группа «Супер-Р», участвовавшая в февральских концертах «ЗД», с 13 по 15 мая играла в ФРГ. Отзывы прессы — положительные.

4) 22 мая в Европе и 14 июня в США вышел диск Бориса Гребенщикова «Радио Сайленс» — первый альбом советского исполнителя, записанный с помощью американских продюсеров. Это прежде всего Дейв Стюарт (гитарист «Юрмтмикс»), которому помогал бас-гитарист «Аквариума» Саша Титов. Вокальные партии на альбоме кроме Гребенщикова исполняют Эни Леннокс («Юритмикс») и Сиобан Стюарт («Бананарама»).

5) Осенью этого года выходит альбом группы «Автограф» в США, для чего ансамбль в течение трех летних месяцев дает рекламный тур по Америке.

6) Приз фирмы «Эй энд Эм», присланный на фестиваль персонально президентом звукозаписывающей компании X. Альпертом, был вручен группе «Супер-Р» как первому советскому коллективу, выехавшему сразу после «Интершанса» за рубеж, по договоренности и подписанному на фестивале контракту.

7) Успешно продолжают проходить переговоры с бразильским отделением западногерманской фирмы «Арнола» об организации турне четырех советских групп — участниц фестиваля «Интершанс» в Бразилии в январе 1990 года.

ПРОСМОТР

Международная премьера

Международная премьера нового альбома Бориса Гребенщикова «Радио Сайленс», который будет выпущен фирмой «Си-Би-Эс Рекордз» (США), — «АКВАРИУМ и Друзья» — так сообщает программка рок-представлений, организованных внешнеторговым объединением «Международная книга», Студией театрализованных эстрадных представлений, американскими фирмами «Белка Интернейшнл инк» и «Йероша Продакшн Инк.», которые состоялись в спортивно-концертном комплексе им В. И. Ленина на исходе прошедшего года.

Предыстория этих концертов такова. Осенью 87-го в Москве представители «Международной книги» и фирмы «Белка Интернейшнл Инк.» — ныне активного посредника между СССР и США — в области культурного сотрудничества подписали контракт о записи долгоиграющей пластинки ленинградского ансамбля АКВАРИУМ при участии западных звезд рок-музыки. Почему именно АКВАРИУМ и его лидер? По словам руководителя «Белки» Кенни Шаффера, Гребенщиков — талантливый музыкант, который знает, что хочет сказать и знает как это сделать: «Знакомство с Борисом и его творчеством сразу же решило проблему выбора».

В апреле 1988 года в Нью-Йорке музыканты АКВАРИУМА приступили к записи альбома. В его создании приняли участие перкуссионист Рей Купер, работавший с такими звездами, как Джордж Харрисон, Элтон Джон и Рик Уэйкман, Крисси Хайнд — вокалистка ПРЕТЭНДЭС, Билли Маккензи из АСОУШИЭЙТС, скрипач Майк Камински, игравший в ЭЛЕКТРИК ЛАЙТ ОРКЕСТРА, гитарист Дэйв Стюарт и певица Анни Леннокс, известные всему миру как дуэт ЮРИТМИКС. Работа над альбомом «Радио Сайленс» («Радио Молчание») длилась несколько месяцев. Кстати, Стюарт сейчас считается и одним из самых престижных продюсеров в области поп-музыки (например, помимо ЮРИТМИКС к его услугам прибегали Боб Гелдоф и Мик Джеггер).

«В августе 1988 года в Лос-Анджелесе запись была закончена, все остались довольны друг другом и решили продолжить приятное знакомство. В ноябре 1988 года договорились встретиться в Ленинграде и посмотреть, что будет, если вместе выйти на сцену», — сказано в той же программке концертов «АКВАРИУМ и Друзья».

Итак, сырой осенний вечер, большой крытый стадион. Трибуны заполнены публикой, а на поле перед сценой волнуется море подростков, их там тысячи две или три. Появляются музыканты АКВАРИУМА и звучит песня «Полковник Васин». Собственно, первая часть концерта — это выступление только ленинградской группы, которая представила лучшие свои произведения, хорошо подобрав их очередность. Хард, ритм-энд-блюз, а затем прекрасные полуакустические баллады, среди которых «Серебро Господа Моего» и пронизанная щемящей грустью «Аделаида». Струнное трио (виолончель, скрипка, альт), флейта, акустическая гитара, ударные, синтезатор и электрогитары сплелись воедино и создали выразительнейший музыкальный рисунок. Качество звука было высоким, благодаря предоставленной ансамблю английской аппаратуре «Роадстар». Сам же АКВАРИУМ подтвердил свою марку лидера отечественного рока.

Несомненно, этот ансамбль придает особый колорит палитре советской молодежной музыки. В песнях АКВАРИУМА есть одухотворенность и философская глубина, их звучание обладает индивидуальностью, что очень важно в современной ситуации бесконечных умышленных и случайных подражаний и повторов. Яркая мелодика некоторых произведений исходит не от рок-н-ролла, а скорее берет свои корни в традициях русского городского романса. Лидера поддерживают зрелые музыканты: достаточно назвать гитариста Александра Ляпина с его интересной хард-роковой манерой исполнения. Все это еще раз показали концерты в СКК, что было зафиксировано на кинопленке, — режиссер Стив Лоуренс вел съемку рекламного фильма.

Первая часть программы завершилась исполнением «Лебединой Стаи» из альбома «Равноденствие». Во второй прозвучали по-английски десять песен, собственно премьерных. На сцене — Дэйв Стюарт, Рей Купер, ударник Улле Ромо и органист Патрик Сеймур, вокальное трио — Марси Леви, Бари Макгир и Шеван Стюарт. Пел Борис Гребенщиков, пел Дэйв Стюарт, был дуэт Гребенщикова и Стюарта, солировала Шеван, но…

Второй час концерта, который, ожидалось, должен быть более интересным, нежели первый, таковым не стал. Песни предлагались какого-то американизированного усредненного варианта. АКВАРИУМ уже звучал как угодно, но не как АКВАРИУМ: он напоминал и ДЖЕНЕСИС, и УИШБОН ЭШ», и еще что-то. Струнное трио ленинградского ансамбля на сцене представлялось теперь даже ненужным — ибо заглушалось мощной звуковой стеной, создаваемой двумя синтезаторами, четырьмя гитарами, двумя ударными установками. Да и стилистика песен не требовала применения струнных, так как в них ощущался уклон если не к развлекательности, то к некой общедоступности. Дорогим приложением для слушателей (ведь цена билетов была достаточно высока) показался мне Рей Купер, который львиную долю концертного действа, пританцовывая, бил в бубен. Но самое главное, в новых песнях не чувствовалось души. Разумеется, я не претендую на абсолютность своего мнения, тем не менее, думаю, кое-кто со мной согласится. Более того, в течение второго часа можно было заметить уходящих с трибун людей…

Кенни Шаффер говорил: «Столь знаменитые душа и глубина русской песни и американская технология замечательно дополнят друг друга». В рецензируемых концертах верх, увы, взяла американская технология. Надеюсь, саунд самой пластинки «Радио Сайленс» будет несколько иным, хотя, нравится это или нет, Борис Гребенщиков давно заявлял, что представленное в новом альбоме «не будет звучанием АКВАРИУМА»…

К счастью, под занавес в спортивно-концертном комплексе Гребенщиков все-таки исполнил такую характерную для АКВАРИУМА балладу «Город Золотой».

Об Александре Вертинском

Мне всегда была мила простая формулировка: «Кто не с ними — тот с нами». Или что-нибудь вроде того, формулировать не было необходимости. И так все ясно. Лет в двенадцать, когда впервые услышал Вертинского, это было так далеко от хрущевских домов и лозунгов о перевыполнении, что не могло не понравиться. Конечно, это не лежало рядом с рок-н-роллом, «Битлз» были стопроцентно настоящими, а Вертинский… И все же я был готов исследовать всех потенциально своих.

То, что он не с ними, подтвердилось чуть позже, в девятом классе математической школы, когда предурочная десятиминутка, из принципа сделанная мною о Вертинском, автоматически привела к идеологическим обвинениям.

Я знаю, что Вертинского не все причисляют к высокому искусству, что его недолюбливала, скажем, Анна Ахматова, однако, и я слышу что-то такое, что меня трогает, я не стану отказываься от своих чувств даже в угоду великим именам. Есть картон и лозунги, есть ложь и время, а есть истинная, не имеющая отношения ко времени, жизнь и правда.

Вертинский для меня — это живой голос, поющий с той стороны, которую мы столь долго считали вычеркнутой из нашей жизни. Беда в том, что вычеркнув это, мы отказались от своей истории, а в итоге — от самих себя и осмысленности нашей жизни. Так вот, он живой и поет по-старому, еще умея произносить слова четко и ясно. И если убрать мишуру его фантастической грассировки, лиловых негров и бананово-лимонных сингапуров, то останется человек. Не винтик и не муравей, а частная личность, как точно заметил Александр Михайлович Панченко, с которым мне посчастливилось недавно побеседовать.

Частная личность — это большой дефицит у нас. Частная личность со всеми своими огрехами, ошибками, пижонством — но живая и уникальная. И мне интересно, как и что делает Вертинский, а то, что он такой изломанно-тонкий — так оно и интереснее. Мне кажется, я чуть-чуть понимаю, почему он такой.

В принципе, все равно чем их пугать-цепями и «могиканами» на голове, длинными волосами и серьгами — или костюмом Пьеро, уточенностыо интонации и «девочкой, кокаином распятой» или «высоко мы умели жечь холодные сердца»… Вот этим их всегда oожно напугать. Ведь либо жечь сердца и гореть самому, либо — «чего не сделаешь за чирик».

А вообще, мне бы не хотелось видеть свою страну разделенной — до семнадцатого года и после. Есть одна Россия, одна кульура, и пока не будут перекинуты мосты через десятилетия лагерей и парадов, мы так и будем похмельно искать свои корни у заросшего мохом пивного ларька незабвенной эры.

Слава Богу, эти мосты есть. И живой голос Вертинского — один из этих мостов. И я прошу прощения у Александра Николаевича Вертинского, что у меня достало смелости петь песни, которые пел он. Но я люблю петь их и слышу в них всех нас — теперешних.

И нет никакой пропасти.

Борис Гребенщиков

Эти «доброжелательные» рок-меценаты

Начало этой истории в изложении американского издания «Ю Эс Эй Тудей» (от 24 июня 1986 года) интригует: «Американская рок-певица посетила Ленинград, познакомилась со многими местными любительскими группами и подпольно вывезла их записи в США, где вскоре выходит двойной альбом». Скажем сразу: уже вышел. И с зазывным примечанием на обложке: «Красная волна. Четыре подпольные группы из СССР».

Какие же это группы? «Аквариум», «Странные игры», «Кино» и «Алиса». Что касается их «подпольности», то достаточно, думается, нескольких фактов: все эти группы — члены Ленинградского рок-клуба. Пластинка «Аквариума» принята худсоветом фирмы «Мелодия», группа выступает по стране, принимает участие в программах ЦТ.

Американская рок-певица, о которой идет речь — это двадцатипятилетняя Джоанн Стингрэй. Теперь об альбоме. Западная печать тут же обратила внимание на его издание: мол, иначе о советской рок-музыке никто бы и не узнал. То обстоятельство, что Стингрэй исказила, мягко говоря, действительное положение молодых музыкантов, обошли молчанием. Зачем лезть я такие «дебри»? Куда легче привычно пожевать лакомый кусок: «Смелая американская мисс помогает угнетенным советским рок-музыкантам».

Руководитель «Аквариума» Борис Гребенщиков с удивлением обнаружил, что название пластинки «не отражает реального статуса ансамбля» (это цитата из его письма от имени группы в правление ВААП). Свои действия Стингрэй объяснила «желанием развить дружбу между молодежью и музыкантами СССР и США».

Что ж, это желание популярно и в нашей стране. Делаются принципиально новые шаги, чтобы оно дало плоды и в остальных сферах общественной жизни. Но другая сторона упрямо действует по старинке, пытаясь примерить ветхие умозаключения на сегодняшний день нашей страны. Пример тому — газета «Ю Эс Эй Тудей» (в переводе — «США сегодня»), взявшаяся вдруг за тему советской рок-музыки.

Во-первых, издание демонстрирует элементарное незнание этой темы, к примеру, называя руководителя «Аквариума» Бориса Гребенщикова «отцом советского рок-н-ролла». Такая категоричная характеристика незаслуженно принижает роль других известных советских музыкантов этого направления. Впрочем, какие уж тут могут быть упреки в бестактности, когда главное дело сделано: в очередной раз запущен в оборот образ молодых музыкантов, якобы загнанных в подполье. Дело сделано, можно бы и довольно потереть руки. Но остается еще досадная закорючка — пиратские методы мисс «защитницы». И закорючку рубят топором: читатель-то все равно не углядит, он уже расстрадался по «притесняемым», которые «не могут получать валюту от иностранцев и заключать с ними контракты». Этим и оправдывается музыкальная контрабанда. Вряд ли американские журналисты не в курсе, что такие операции законно происходят у нас через государственные учреждения, в данном случае через ВААП.

Подобные проколы объясняются скорее всего не просто недобросовестностью исполнителей, а общим настроем в освещении жизни нашей страны. Сейчас у нас происходят интереснейшие для журналистского глаза и пера процессы. Но нет, опять стряпают очередную «сенсацию».

Андрей КОМАРОВ, Михаил СИГАЛОВ

Просмотр

Если бы рок мог сказать…

Диалог с Борисом Гребенщиковым в сопровождении Хулио Кортасара.

Читатель хочет услышать, слушатель — увидеть, а посмотрев и послушав, они вновь стремятся прочитать об увиденном и услышанном. Спасательный круг культуры? Может быть. Может быть, таким путем сумеем мы вернуть тягу к печатному слову — через музыку.

Не стану вам описывать собеседника и его появление в моей квартире, дабы не впасть в поэтическую экспрессивность Вознесенского, описавшего встречу с Гребенщиковым в Переделкине. Стиль простоты и корректности таким приемом не возьмешь. А стиль был именно таков. Соблазнюсь лишь одним наблюдением, потому что логика чудесного нашла здесь неожиданное подтверждение в технике.

Едва он вошел, мне показалось, что день за окном стал слышнее, а собственный голос — глуше. Как будто шум и ауру дня он стряхнул со своей куртки, и весенний пасмурный двор переместился в комнату. Скорее всего я не придал бы значения этому не столь уж оригинальному наблюдению — но мой магнитофон! Он именно так и «запомнил» наш разговор: свист и голоса мальчишек, лай и нежные схватки собак, шум подъезжающих и отъезжающих машин, самолет, даже ветер и дождь — все записалось первым планом, свежо и четко, как альтернативная музыка, слова же наши скорее угадывались, возвращались и вновь исчезали, иногда не успев донести до сознания смысл сказанного. Ну что ж, так бывает и в роке — нормально.

Диалог — тоже искусство. Поэтому для начала мы распределили роли. Мы уговорились беседовать как люди разных поколений, хотя разница между нашими возрастами не так уж и велика. Но все же мы действительно были из разных поколений и решили с самого начала это подчеркнуть. И моменты близости, и противоречия, и компромиссы при такой постановке вопроса становились как-то более значимы, нежели просто в разговоре двух людей. Может быть, каждый из нас немного переусердствовал, заботясь о чистоте и самостоятельности своей партии, но я все равно считаю, что мы поступили правильно. К тому же это не вело к конфронтации, к противоборству «да» и «нет», а скорее, как в песне Бориса — «один из нас весел, другой из нас прав», потом наоборот. Так мы и говорили.

Теперь о том, каким образом в диалог затесался третий.

Еще готовясь к встрече, я начал читать последний вышедший у нас роман Хулио Кортасара «Игра в классики» — история аргентинца, живущего в Париже. Герой — мой ровесник. Время действия — шестидесятые годы. Много общих мыслей и настроений при абсолютной экзотичности материала. Возможно, из-за последнего текст романа не столько внедрялся в мое сознание, сколько сопровождал все последние дни: озвучивал не сказанное, аккомпанировал тишине, передразнивал, усугублял, подхватывал, имея в виду уже и будущие мои вопросы к мастеру рока и предполагаемые ответы. Было в этом противоречие, которое я не мог не отметить: музыкальные вкусы моего собеседника и знаменитого аргентинца не вполне совпадали, ведь Кортасар был страстным поклонником джаза. Но может быть, все новое до какой-то степени похоже между собой?

Не без умысла положил я книгу рядом с магнитофоном. В какой-то момент Борис открыл-таки роман и показал на обрывок фразы: «…и коты, непременно minouche, кис-кис, мяу-мяу, kitten, katt, chat, cat, gato [Котенок, кот (англ., швед., фр., ит.)] — серые, и белые, и черные…»

— Это и есть рок,- сказал он.

Смысл замечания мне открылся позже, но разрешение на участие третьего в нашем разговоре я уже получил. Однако еще раз прошу учесть, что это именно сопровождение — не больше; отнеситесь к нему, как к партии саксофона. Я благодарен ему: он освободил нас от некоторых вопросов, ответов и замечаний, одни из которых могли показаться не совсем тактичными, другие — скучными. Почему, например, АКВАРИУМ называется АКВАРИУМОМ? Понятия не имею.

«На тротуаре у парапета… мы ждали момента, когда увидим аквариумы (…) и сотни розовых и черных рыб повиснут будто птицы, застывшие в спрессованном шаре воздуха. Нелепая радость подхватывала нас, и ты, напевая что-то, тащила меня через улицу в этот мир парящих рыб. (…) сверкают кубы аквариумов, солнце сплавляет воедино воду и воздух, а розовые и черные птицы заводят нежный танец… Мы разглядывали их (…) и с каждым разом все меньше понимали, что такое рыба, по этому пути непонимания мы подходили все ближе к ним, которые и сами себя не понимают; дни были пропитаны влагой, мягкие, словно жидкий шоколад или апельсиновый мусс, и мы, купаясь в них, пьянели от метафор и аналогий, которые призывали на помощь, желая проникнуть в тайну. Одна рыба была точь-в-точь Джотто, помнишь, а две другие резвились, как собаки из яшмы, и еще одна — ни дать ни взять тень от фиолетовой тучи… Мы открывали жизнь…» (X. К.)

Николай Прохоров. Борис, запомнились ли вам из детства какие-то ощущения, лица, идеи, события, от которых вы ведете счет своей сознательной жизни, себя сегодняшнего?

Борис Гребенщиков. Единственное, что помню, — я пел с детства. Еще не было ни бардовской гитары, ни рока, пел песни с пластинок. Но ведь все дети поют.

Н. П. А каков был стиль жизни в семье?

Б. Г. В то время, время «оттепели», во всех семьях было одно и то же: разговоры о литературе, чтение стихов, философские споры. В этой атмосфере я стал сознавать себя как мыслящую единицу.

Н. П. Кто ваша мама по профессии?

Б. Г. Она закончила юридический факультет, но долгие годы работала модельером. Только лет пятнадцать назад перешла в университет — социологом. Вообще же ей всю жизнь нравилось рисовать.

Н. П. В каком-то смысле вы повторяете ее путь: закончив математический факультет ЛГУ, посвятили себя музыке.

Б. Г. Вероятно, это схема семьи.

Н. П. Ну, а мамина работа оказывала какое-то влияние?

Б. Г. На нее — может быть, на меня — нет. Дом был завален картинами — вот и все.

Н. П. Как рано вы пристрастились к чтению?

Б. Г. Читать начал до школы.

Н. П. Стихами увлекались?

Б. Г. Никогда особенно. Разве что в период шестнадцатилетия, когда все читают стихи.

«-О моей жизни, — сказала Мага. -Да мне и спьяну ее не рассказать, а вам не разобраться, как я могу рассказать о детстве?» (X. К.)

Н. П. Ладно. К делу, Как и когда лично для вас начался рок?

Б. Г. В начале шестидесятых это уже носилось в воздухе. По телевидению передавали фигурное катанье, там иногда проскальзывали музыкальные эпизоды из рока. Можно его было услышать и по радиоприемнику. Это притягивало, как магнит. Я тогда сразу почти физически почувствовал, что это мое, что это правильно. С тех пор мой подход к жизни не менялся.

«…родилась единственная универсальная музыка века, та, что сближала людей больше и лучше, чем эсперанто, ЮНЕСКО или авиалинии, музыка достаточно простая, чтобы стать универсальной, и достаточно хорошая, чтобы иметь собственную историю (…) музыка, которая соединяет и приближает друг к другу всех этих юношей с дисками под мышкой, она подарила им названия и мелодии, особый шифр, позволяющий опознавать друг друга, чувствовать себя сообществом и не столь одинокими, как прежде, пред лицом начальников в конторе, родственников — в кругу семьи и бесконечно горьких любовей; (…) и все это — музыка, музыка, которая внушает страх тем, кто привык на все взирать из ложи…» (X. К.)

Н. П. В каждом поколении случается этот момент обнаружения себя в искусстве. Мы впервые увидели себя в поэзии. Чем вы можете объяснить, что для вас эту роль сыграла музыка и именно рок?

Б. Г. На мой взгляд, литература так или иначе ограниченна. Хотя бы потому, что рождается в конкретном языке. Ограничена культурой и традициями того или иного народа. Кроме того, говоря о культуре, мы чаще всего имеем в виду западноевропейскую культуру последних четырех-пяти веков. От Шекспира, Баха и дальше с большими пропусками. Если говорить о человеческой культуре, как живом организме, такое узкое представление стало для нее тесным. Спросите любого: где твои корни? Он ответит: в России. Ну а корни России где? Не задумывается. А любой росток, отделенный от дерева, рано или поздно захиреет. Рок-н-ролл своим мощным воздействием вернул нам желание постичь многое из других культур и других времен. Причем процесс этот носит всеобщий характер. И Западная Европа, и Америка, и мы бросились почти одновременно открывать для себя Индию, Китай, Японию, Персию, Африку, древнюю русскую культуру, культуру индейцев. А ведь было время, когда большинство воспринимало эти древние культуры как курьез. Сегодня ребята, будущие моряки, читают мне стихи древних китайцев, а какие-то молодые люди ловят на эскалаторе и спрашивают: «А правда, что в ваших песнях есть из «Чжуан-цзы»?» Я отвечаю: «Да, правда», — и внутренне радуюсь. Сейчас я открываю для себя древнюю кельтскую культуру. То есть идут поиски во всех направлениях. Люди вдруг ощутили духовную жажду, для которой нет государственных и национальных границ. Африканцы стали активно постигать европейскую культуру, а китайцы и японцы потянулись к року.

«…а он — будет, как дождь, как хлеб, как соль, невзирая на нерушимые традиции и национальные устои, на разность языков и своеобычие фольклоров, как туча, не знающая границ, как лазутчики, воздух и вода, как прообраз формы, нечто, что было до всего и находится подо всем, что примиряет мексиканцев с норвежцами, а русских с испанцами (…) и хоть ненадолго, но возвращает их к истокам…» (X. К.)

Н. П. Интересно. Но все же, на мой взгляд, это еще не объяснение, а подступ к нему. Во-первых, нельзя сказать, что национальные культуры, и литература в том числе, не влияли друг на друга — это бы противоречило и дальней и близкой истории. Да и не одну лишь Западную Европу мы читали, не от одного лишь Возрождения ведем свою историю. Я уж не говорю о поэзии и театре древних греков или об арабских сказках. Но в конце пятидесятых выходит автобиография Махатмы Ганди. В шестидесятые годы мы знакомимся с Пабло Нерудой и Ленгстоном Хьюзом, с Хемингуэем и Стейнбеком. Через несколько лет следом за ними появятся Маркес и Кортасар. А Китай Гессе, Индия Рериха… Я не пытаюсь исчерпать список, который почти бесконечен. Почему же все-таки, по-вашему, необходим был прорыв в мировую культуру и почему он произошел через музыку?

Б. Г. Вы знаете, этот вопрос мне не по зубам. Я это чувствовал физически.

«- А от вашей мании все объяснять меня с души воротит, тошнит, когда логос понимают только как слово». (X. К.)

Б. Г. Может быть, музыка — наиболее живая форма. Наиболее общее, то, что легче всего делить. Музыку можно слушать вместе.

Н. П. Затронула ли вас как-то бардовская песня?

Б. Г. Я пел всего Окуджаву, почти всего Высоцкого, Клячкина и Вертинского, что удавалось найти. В силу свойств своей натуры никогда не любил песни, в которых присутствовал сырой, мрачный, подвальный элемент. Их атмосфера меня удручала. Я и в жизни этого не любил и всегда отталкивался от этого. Та музыка, которая мне нравилась, была освобождением. Благодаря ей я понял, что я нормальный человек. Вообще, же рок и бардовская песня долгое время сосуществовали во мне, никак не пересекаясь. Рок был мое.

«В повседневном плане поведение моего нонконформиста сводится к отрицанию всего, что отдает апробированной идеей, традицией, заурядной структурой, основанной на страхе и на псевдовзаимных выгодах, …иная, тайная и не дающаяся чужому взгляду свобода творится в нем, но лишь он сам (да и то едва ли) мог бы проникнуть в суть ее игры». (X. К.)

Н. П. А как бы вы определили рок, что отличает его от других музыкальных направлений?

Б. Г. Определить — значит ограничить.

Н. П. Разумеется, и все же у людей отчего-то есть потребность формулировать и определять. Мне бы хотелось услышать определение рока.

Б. Г. Но нужно ли року, чтобы его определяли?

«Непонятным образом ответ сводил на нет вопрос, обнажал негодность его логических пружин». (X. К.)

Н. П. В чем, например, отличие рока от джаза?

Б. Г. Джаз я всегда уважал теоретически, но слушать его — избави бог. Для меня джаз — форма закованная и так или иначе печальная. Он ассоциируется с негритянской культурой в изгнании, воспоминанием об утерянной родине. Когда играют джаз белые люди, чувствуя силу этой музыки, но ее не понимая, они пытаются повторить ностальгию другой расы по их утерянной родине — это довольно нелепо. Поэтому для меня не существует, скажем, белого блюза. Это форма интересная в одном поколении.

Н. П. Но джаз держит уже отнюдь не одно поколение.

Б. Г. Да. Но для меня это остается музыкой подавленности. Недаром для джаза так характерна меланхолия.

Н. П. Разве она противопоказана року?

Б. Г. Рок изначально настолько жизнелюбив и жизнеутверждающ, настолько позитивен, с таким огромным знаком плюса, что меланхолия может присутствовать в нем лишь как одно из художественных средств, как дополнительная краска. У тех же БИТЛЗ меланхолией никогда в жизни и не пахло. Разве что стилизация под печаль. У них можно насчитать не больше десяти-пятнадцати песен в миноре, и то они написаны в последние годы и принадлежат как правило Леннону. Рок — это синтез, это «мир начался заново». Рок раздул в нас пламя — постигать, постигать, постигать. Так я впервые услышал у Харрисона ситару, бросился узнавать, что это такое и постепенно увлекся Индией. Мир казался неограниченным, горизонты во все стороны необозримыми. Они такими остаются и сейчас, самое смешное.

Н. П. А разве у вас нет ностальгии, мотива возвращения в «Деревне»? Или в альбоме «Треугольник» той самой отвергаемой вами сырой и мрачной атмосферы, взятой, правда, в обэриутском ключе? Тут практика, похоже, не вполне согласуется с теорией.

Б. Г. Не думаю. В «Деревне» нет мотива возвращения. Там: «Я уезжаю в деревню, чтобы стать ближе к земле». Для меня это — песня-открытие, песня-приключение. В «Треугольнике» же все решает именно обэриутство. Я смеюсь, а не засучиваю рукава для борьбы с этой мрачной жизнью. Борясь с чем-то, человек неизбежно оказывается на одном уровне с тем, против чего борется. Бороться нельзя, находясь, допустим, выше.

Н. П. Но ведь существуют различные социальные формы, от которых мы не можем быть свободны — одни принимаем, с другими боремся.

Б. Г. Я склонен не согласиться. Я, во всяком случае, имею дело не с социальными формами, а с конкретными людьми. И отношения у меня с конкретным врачом, музыкантом, чиновником, а не с больницей, союзом композиторов, министерством. Поэтому мне нет нужды становиться ни жертвой, ни воином, ни колесиком в некоем не существующем для меня механизме. Я — человек.

«Ибо sapiens — это еще одно старое, старое слово, из тех, что надо сперва отмыть как следует, а уж потом пытаться использовать со смыслом». (X. К.)

Н. П. Ну, а если тот врач, секретарь Союза композиторов, чиновник являются только функцией, винтиком огромного и якобы не существующего для вас механизма?..

Б. Г. Меня судьба хранила от такого взгляда на людей. Более того: я вижу опасность путей, которые базируются на таком подходе к жизни.

Н. П. Но ведь существует быт, часто обременительный, правила, регламентирующие свободу проявлений. Не будете же вы утверждать, что и этого нет? Дорогу-то вы переходите все же на зеленый свет.

Б. Г. Отнюдь. Да простит меня милиция. Я перехожу улицу, как правило, там, где мне удобно переходить, руководствуясь тем, вижу я машину или нет.

Н. П. И локоть ближнего в битком набитом автобусе тоже не нарушает вашего равновесия?

Б. Г. Я вишу на одной руке и с большим удовольствием читаю или разговариваю с друзьями, и мне все равно, где я при этом нахожусь.

«- Не плачь, — наклонился Оливейра к уху Бэпс, — Не плачь. Бэпс, всего этого нет.

— О нет, нет, есть, — сказала Бэпс, сморкаясь. — Все это есть.

— Может, и есть, — сказал Оливейра, целуя ее в щеку. — Но только это неправда».(Х. К.)

Н. П. Допустим, вы так счастливо устроены, что никакие внешние обстоятельства не влияют на ваше творческое самоощущение. Это еще не снимает проблему, как таковую. На пути творческой реализации многих людей стоят и неустроенный быт, и формализм… Да мало ли! Как быть им?

Б. Г. Получается, что мы, не решив своих проблем, начинаем решать проблемы других людей, которые, кстати, нас об этом не просили. При массовом охвате теряется суть проблемы. Мне вспоминается разговор в Харькове людей, неудовлетворенных своей работой: «Что же всем в сторожа идти? Вот я инженер, и таких, как я, много. А сторожей в городе всего сто. Ну, может быть, для меня и найдется сто первое место, а как быть остальным?» Это не подход.

Н. П. Это не подход, потому что человек ищет убежище от жизни, вместо того чтобы искать возможность активного и творческого участия в ней.

Б. Г. Я про это и говорю. Если человек хочет чем-то заниматься — он будет этим заниматься. Если у рабочего есть призвание — он станет хорошим рабочим, несмотря на формализм и прочее. На крайний случай человек может создать новую профессию, выбить не существовавшую до него ставку. В Новгороде, например, есть человек, который реставрирует гусли. Не было до него такой профессии. Я знаю людей с высшим образованием, которые работают лесниками. Все зависит от того, насколько сильно человек хочет.

Н. П. Борис, вы видели серию телевизионных передач «Взгляд», о так называемой «системе»? Кстати, один из ее участников обмолвился о том, что и вы вышли из «системы».

Б. Г. Да простят меня люди, причисляющие себя к «системе»… Мое общение с ними сводилось к двум-трем годам поездок по Прибалтике в середине семидесятых. Студентами мы брали летом гитары и ездили с ребятами из АКВАРИУМА — посмотреть жизнь. Мы репетировали, спевались. Остальные пассивно слушали и перемещались перед нами, как облако — с одного сеновала на другой. В принципе, для человека ищущего и творческого это нормальный период в жизни — посмотреть что и как. В «системе» остаются те, кто не может найти себе дела или не хочет его найти. Такие могут дрейфовать до сорока. Для большинства же — это фаза в развитии, имеющая, кстати, свою традицию: издавна молодой человек в какой-то момент отрывался от семьи, странствовал, путешествовал, чтобы повидать мир и испытать себя один на один с жизнью. Жаль, что эта традиция исчезла и скитальческий период в жизни молодого человека сегодня многими воспринимается как странность и отступление от нормы.

«Этот беспорядок и есть ее таинственный порядок, та самая богема тела и души, которая настежь открывает перед ней все истинные двери. Ее жизнь представляется беспорядком только мне, закованному в предрассудки, которые я презираю и почитаю в одно и то же время». (X. К.)

Н. П. Не уверен, что такая традиция существовала в реальности. Скорее это сложившаяся в литературе мифологема.

Б. Г. Я не склонен разделять действительность и миф. Миф — это кость действительности, то, на чем она держится. Мы можем посмотреть сейчас в окно и сказать: «Действительность… Скука!» Ну, а если представить, что это та же самая действительность, которая была тысячи лет назад? Когда человек живет один в своем одном времени, он не может знать, что такое жизнь. Но как только он прикоснется к культуре, через чтение книг, например, он начинает понимать, что жизнь происходит по каким-то законам, о которых он до этого не подозревал. В мифологии и в литературе закреплены некие законы развития, общие для данного народа, для данной культуры и для человечества в целом. Я, как видите, все время тяготею к универсальности.

Н. П. И прекрасно. Хотелось бы только не терять при этом почвы.

«- Абсолют, — говорила Мага, подбивая носком камешек из лужи в лужу, — Орасио, что такое абсолют?

— Ну, в общем, — сказал Оливейра, — это такой момент, когда что-то достигает своей максимальной полноты, максимальной глубины, максимального смысла и становится совершенно, неинтересным». (X. К.)

Б. Г. Я математик, и знаю, что теория вероятности объясняет, насколько одно событие вероятнее другого. Но на вопрос, почему оно вероятнее, математика ответа не дает. А меня интересует вопрос «почему». Думая над ним, я пришел к мифологии, которая имеет дело с невидимыми законами. Впрочем, законы физики и математики тоже не видны. Мы не можем увидеть закон тяготения, но лишь его следствие. Математика и физика — частные подразделения в познании общих схем. Если прибегнуть к еще одной форме познания, то может получиться книга «Ицзин», которая дошла до нас в неизмененном виде через четыре тысячи лет. Не хилый срок. В ней описывается ход течения определенных процессов. Существуют, существуют универсальные законы. Существуют законы гармонии, которые невозможно выразить.

Н. П. Может быть, вы имеете в виду — сформулировать? А выражает их, так или иначе, каждый художник.

Б. Г. Совершенно верно. И в этом смысле искусство не отличается от науки. И то и другое является формой выражения общих сущностей. Если вернуться к року: по-моему, он пробудил в нас стремление жить не в культуре частной и формализованной, а в живой общемировой культуре. Пусть она пока воспринимается в примитивных формах, но это путь возвращения к истоку. Рокеры всех стран последние тридцать лет говорят одно: что такое исток мы не знаем, но то, что сегодня составляет окружающую жизнь, нас не устраивает.

Н. П. Каким же образом эта жажда синтеза сочетается в роке с мотивами разрушения и агрессии?

Б. Г. Отрицать — не значит стремиться разрушить. Мне лично разрушение вообще никогда не было свойственно. Но даже если взять самого агрессивного рокенроллера, самого тяжелого металлиста, то разрушать они ничего не будут — их просто этот процесс не интересует, когда им шестнадцать лет. В этом возрасте достаточно ощущения, что я — новый человек, у меня — новая жизнь, и я проживу ее по-своему. Рок ведь не столько феномен культуры, сколько социологии. Пастернак как-то сказал, что в науке молодой человек начинает с опровержения всего, что сделано до него. В культуре же человек учится. Для рока ближе первый путь — опровержения.

«Загвоздка в том, что естественное и действительное почему-то вдруг становятся врагами, приходит время — и естественное начинает звучать страшной фальшью, а действительное двадцатилетних и действительное сорокалетних начинают отталкивать друг друга локтями, и в каждом локте — бритва…» (X. К.)

Б. Г. Начиная с пятидесятых реакция родителей всего мира на детей, увлекающихся роком, одна: «Немедленно выкинь эту гадость!» Значит что-то в этом есть, если это смогло «достать» всех родителей на всех континентах.

Н. П. Это не довод.

Б. Г. Это не довод, но что-то в этом есть.

Н. П. В шестнадцать лет еще можно поставить против «старой» культуры свою молодость. Но что реально может противопоставить «старой» культуре взрослеющий рок?

Б. Г. Ничего. Рок противостоит культуре только на определенном возрастном и умственном этапе.

Н. П. Сегодня многие из ваших слушателей и почитателей находятся именно на этом возрастном и умственном этапе. Какими вы их видите? Существует ли у вас обратная связь?

Б. Г. Обратная связь есть, но очень незначительная. В силу того, что я занят своей собственной охотой, своими собственными приключениями. Когда человек идет с ружьем по лесу охотиться на тигра, и тут у него берут из-за дерева автограф, он не очень склонен обращать внимание на того, кому дает автограф. Для него важнее этот тигр.

Н. П. Но вы не можете не понимать, что для многих в среде молодежи являетесь авторитетом. А это накладывает и определенную ответственность, от которой не убежать.

Б. Г. Я не убегаю от нее, но и не принимаю. Могу сказать только одно: я стараюсь научиться жить правильно. Задача возлюбить ближнего — абсолютно непосильная, но очень интересная в конкретном применении. Вот мой ближний — пришел почтальон, вот мой ближний — мы ругаемся с женой, вот мой ближний — мы что-то с ребятами выясняем на репетиции… Как я веду себя в каждом конкретном случае и почему я веду себя не так, как хочу. У меня не столько воображения не хватает поставить себя на место другого (воображения хватает), не хватает силы. Почему я не могу поставить себя на его место, почему я с ним ругаюсь? Потому что я настолько важная персона, настолько занят своими важными делами, что у меня нет времени общаться с каким-то там человеком. Потом думаю, что же я за козел, прости господи? Какими такими важными делами я занят и чем я лучше этого человека? В каждом конкретном случае я пытаюсь ситуацию исправить. Но уже в следующий раз снова дам маху. Во всяком случае, я стараюсь об этом думать.

Н. П. Бывает ближнего полюбить так трудно…

Б. Г. Я и не буду его любить, но я по крайней мере постараюсь не бросать его лицом в грязь. За тридцать три года, которые я прожил, я не встретил людей, которых бы воспринимал как своих врагов. Были те, кто по отношению ко мне поступал неэтично. Их немного и у каждого были на это свои причины. Судить их просто, но именно потому, что просто, мне не хочется. Скорее хочется пожалеть.

Н. П. Это, конечно, привлекательно, но вряд ли реализуемо, тем более когда от человека, который поступает «неэтично», зависит твоя судьба.

Б. Г. Это можно реализовать в одном, в другом, в третьем случае, по мелочам. А, как говорят китайцы, путь в тысячу ли начинается с одного шага. Хотя бы этот шаг сделать. А когда, он сделан, хочется сделать еще шаг — не стоять же на месте.

Н. П. В жизни все значительно драматичней. Чувство сплошь и рядом не может помириться с идеалом. Помните, в «Братьях Карамазовых» Иван рассказывает брату историю о генерале, который на глазах у матери затравил собаками мальчика? «Ну… что же его? — спрашивает Иван. — Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять?» И послушник Алеша отвечает: «Расстрелять!»

Б. Г. Да, это реальное противоречие, но оно ничего не опровергает. Если я убью, я понесу за это наказание. Но в то же время я не могу поступить иначе. Требование любви подразумевает не только конкретно взятого насильника, но и конкретного мальчика, его мать, меня, других людей. Вычленять одного человека нельзя. Вообще, на то мы и люди — нам задаются безумно интересные проблемы. В старой французской рыцарской песне, которую я нашел у Конан Дойла, поется: «Делай, что должен, и будь, что будет, — вот долг истинного рыцаря». Это мое кредо. А долг определяется совестью.

Н. П. Ладно, вернемся к нашей (к вашей) реальности. После многих лет полуподпольного существования вы легализованы. Как ощущаете себя в этой новой ситуации?

Б. Г. Для нас последние восемь месяцев — огромный жернов на шее. Песен мы не пишем, а только даем концерты, интервью, показываемся по телевизору или отказываемся от того, другого и третьего.

Н. П. Это и есть слава?

Б. Г. Слава — неудобная и несвоевременная помеха реальному творчеству. Это усугубляется тем, что нам негде записывать музыку.

Н. П. Но все же, полагаю, слава — не только бремя, а и возможность обратиться и быть услышанным огромной аудиторией. Что вы хотите сказать своим слушателям?

Б. Г. Я хочу сказать самому себе. Песня для меня — это приключение, приобщение к тому, что было до сих пор скрыто, а теперь приоткрывается. Я с недоверием отношусь к любому скоплению людей. Как-то в случайном разговоре услышал хорошую фразу: «Увидишь толпу — отойди».

«…совершенно правильно он отказался от наркотика легких коллективных действий и снова оставался один на один…» (X. К.)

Н. П. Забавно это слышать от человека, появление которого на сцене сопровождается многоголосым ликованием.

Б. Г. И при всем том я сохраняю за собой право на то, чтобы идти своим путем, по которому, кроме меня, никто пройти не сможет. Я могу показать только, что процесс движения возможен.

Н. П. Движения куда?

Б. Г. Выше. Выше и вперед. Нет, вектор указать невозможно, в сторону непознанного.

«- Общих идей не бывает, — сказал Оливейра». (X. К.)

Н. П. Беда таких определений в том, что под ними подпишутся все, в том числе те, кому друг с другом не по дороге. Движение в сторону непознанного имеет конкретное историческое, социальное, эстетическое наполнение. Романтики и Пушкин, представители психологической и условной прозы, импрессионисты и кубисты, джаз и атональная музыка — все устремлялись к непознанному и все были конкретны в своем устремлении.

Б. Г. Может быть, особенность рока именно в том, что когда я слышу эту музыку, направление движения мне абсолютно понятно, хотя описать его я не могу. В шестидесятые годы был популярен английский певец Донован. Я знал и любил его давно. Но только года три назад, слушая одну из его песен, я почти физически ощутил: ага, понял. Раньше знал, теперь понял. И в гармонии, и в словах, и в тембре его голоса мне открылся какой-то морально-этический, даже более широкий, наверное, комплекс, из которого мне совершенно стало ясно, как надо жить и куда идти. Но в словах этого не выразить.

Н. П. Может быть, формулировки даются с таким трудом еще и потому, что мы не очертили границы того, что хотим определить. Давайте так: не вообще рок, а наша страна, конец восьмидесятых, лично вы и ваша аудитория.

Б. Г. Когда я пишу песню, я чувствую неизвестным мне органом — так правильно.

«И любая попытка объяснить его терпит крах по причине, понятной любому, а именно; для того чтобы определить и понять, необходимо быть вне того, что определяется и понимается». (X. К.)

Б. Г. Если взять всю общемировую культуру, мысленно собрать ее в маленький комочек, то мы получим квинтэссенцию культуры. Рок-музыка — мощное средство открытия для себя этого общего.

«- Целостность, ну конечно, понимаю, что такое целостность. Ты хочешь сказать, что все у тебя в жизни должно соединяться одно к одному, чтобы потом ты мог все сразу увидеть в одно и то же время. Ведь так?

— Более или менее, — согласился Оливейра. — Просто невероятно, как трудно тебе даются абстрактные понятия». (X. К.)

Б. Г. Рок ничего не говорит, но если бы он мог сказать, то это было бы следующее: вы, противники рока, много говорили, но из этого ничего не вышло. Мы говорить не будем. Мы даем вам факт — песню, со словами, которые, в принципе, значения не имеют, но то, что она правильна, вы это ощущаете сами.

«С некоторых пор я бросил шашни со словами. Я ими пользуюсь, как вы и как все, с той разницей, что, прежде чем одеться в какое-нибудь словечко, я его хорошенько вычищаю щеткой». (X. К.)

Б. Г. Вы пытались истину высказать и поэтому замутняли ее. Истинным остается лишь народное искусство, которое ничего не формализовывало и ничего не декларировало. Мы говорим: наша собственная жизнь не имеет особого смысла, и нужно не пытаться искать его в ней, а жить истинно.

Н. П. То есть, иначе говоря, вы против рационального, логически проверяемого отношения к жизни.

Б. Г. С этого все начинают. Потом приходит понимание, что никакой способ постижения жизни, никакие знания сами по себе не плохи. Знание вообще нельзя винить в печальном исходе чего бы то ни было. Плохо лишь рутинное применение знаний. Рок — я думаю так — смахивает с культуры пыль.

Н. П. Есть множество Других способов борьбы с рутиной.

Б. Г. Как только мы начинаем бороться, нам отвечают противодействием. От идеи ничего не остается — возникает система борьбы с использованием определенных штампов с той и другой стороны. Поэтому надо не бороться с рутиной, а не участвовать в ней.

«Все в порядке, да, однако, надо признать, характер у него словно подошва — давит любую диалектику действия наподобие «Бхагавадгиты»». (X. К.)

Б. Г. Та или иная идея может быть замечательной, плохо ее применение, которое тормозит движение вперед. При этом мы должны держать в поле зрения высокий ориентир, свою звезду.

Н. П. И бороться против окостенелых форм, которые уже не способны не только излучать, но и пропускать свет?

Б. Г. Нет. Свету ничто не может преградить путь. Он — внутри человека. Только сам человек и может в себе его погасить, поддавшись, например, омертвелой традиции.

«Абсурд — в этом застое, в этом «да будет так», в подозрительной нехватке исключений из правил. Не знаю, но, может быть, следовало бы попытаться пойти по другому пути». (X. К.)

Н. П. А самому року не грозит такое превращение?

Б. Г. Грозит. Всякому новому явлению грозит. Это как кровь, которая имеет свойство сворачиваться на воздухе. На мой взгляд, рок-клуб уже в достаточной степени превратился в рутину.

«- Кто его знает, — сказала Мага. — Мне кажется, что рыбы уже не хотят выйти из аквариума, они почти никогда не тычутся носом в стекло». (X. К.)

Б. Г. В роковой музыке у нас за последний год никто ничего не создал значительного. Все заняты худсоветами, многочисленными организационными вопросами. А поскольку опыта в этом деле ни у кого нет, уходит уйма энергии. Я, правда, не исключаю, что к тому времени, как выйдет наша беседа, все может измениться.

Н. П. Эта ситуация характерна только для ленинградского рок-клуба или для отечественного рока вообще? Кого бы вы выделили из наших рок-групп?

Б. Г. Никого. Для меня последняя надежда в данный момент — Виктор Цой. Этот человек идет своим особым путем, он мной горячо любим и очень мне интересен.

Н. П. А группа ЗВУКИ МУ?

Б. Г. Это крайне интересный феномен. Группа мне нравится еще и потому, что это мои друзья. Правда, нравится она мне, как умному слушателю и критику. Но это не та музыка, которую я буду слушать, когда сижу один дома, чтобы ею наслаждаться.

Н. П. АЛИСА?

Б. Г. АЛИСА, на мой взгляд, слишком формально повторяет нормальный рокенролльный путь, не вкладывая в это той степени риска собой, которая необходима, Мало души — много общих мест. Как таковая, группа эта, конечно, нужна, но я понимаю, почему многие от нее отворачиваются.

Н. П. А почему так упал авторитет МАШИНЫ ВРЕМЕНИ?

Б. Г. Я думаю, сыграло роль их участие в собственной продаже. Встал вопрос: насколько им можно верить? Я видел, как фильм «Душа» окатил холодной водой всех, кто эту группу любил.

Н. П. Скажите, Борис, а какие произведения в литературе вам близки, какие помогают жить?

Б. Г. Меня долгое время питала литература «фэнтези», с которой мы в России почти не сталкиваемся. Это такая сказочная фантастика для взрослых. Мастер этого жанра — Толкин, он уже умер. От детства идет любовь к Стругацким. Сейчас читаю книгу об ирландских друидах. Недавно прочитал «Жизнь Пушкина» Анненкова. С удовольствием заново прочитал Гоголя. Жду момента, когда примусь за Достоевского. Из поэтов — Блок, очень близок мне Йейтс и вообще ирландская поэзия. Современная литература меня, как правило, не захватывает.

Н. П. Мне кажется, вам должен быть близок Булгаков.

Б. Г. Конечно, это прекрасная проза. Особенно «Мастер и Маргарита». Но я не могу не относиться критически к некоторым этическим вопросам, которые в этой книге подняты. Ведь так или иначе положительным началом здесь является сатана, который всегда был воплощением нечеловеческого. Воланд и его свита, безусловно, сильнее, лучше и гуманнее, чем люди. Возникает вопрос: что стоит за Воландом? За ним стоит стопроцентное знание и гордость этим знанием. Элемента относительности в нем нет. Иешуа по художественной значительности Воланду уступает. В романе высоко поднято понятие гордости, что с одной стороны радует и привлекает, но с другой стороны заставляет задуматься: так ли гордость важна? Меня смущает, что сатана показан человеком, при этом человеком абсолютным и с абсолютным правом судить. Это очень сильный художественный прием, но, примериваясь к нашей повседневной жизни, я не знаю, насколько при такой расстановке акцентов выводы из этой книги могут быть верны.

Н. П. Выводы, на мой взгляд, правильнее направить как раз на нашу повседневную жизнь, а не на то, существует ли некто, обладающий правом высшего суда и абсолютного знания. В этом смысле Воланд заставил нас увидеть фантастическую абсурдность привычного и — спасибо ему. Но спор об этом завел бы нас слишком далеко. Между тем время наше кончается. Осталось сказать последние в этой беседе слова. О чем они будут?

Б. Г. Они и будут о времени. Времени «тусоваться» уже не осталось — это мое убеждение. Пора заняться делом. У каждого оно свое. Это и дело в собственном смысле слова, и семья, дети, друзья. Пора учиться быть человеком.

«The rest is silence» **. (X. К.) [Дальнейшее — молчание (Шекспир, «Гамлет»).]

Борис Гребенщиков: «Посмотрим, как выглядит день»

Проведите эксперимент. Поспрашивайте у своих знакомых (возраст, образование, род занятий роли не играют): «Кто такой Борис Гребенщиков?» По крайней мере половина из них ответит: «Руководитель группы АКВАРИУМ, музыкант и поэт».

АКВАРИУМ существует уже четырнадцать лет, практически не меняя своего состава. Сейчас в нем, кроме Бориса Гребенщикова, — Александр Ляпин (гитара), Александр Титов (бас-гитара), Андрей Романов (фортепиано, флейта), Михаил Васильев (клавишные, ударные), Всеволод Гаккель (виолончель) и Петр Трощенко (ударные). Группа относится к ленинградскому рок-клубу и имеет статус любительского объединения, но ее песни, по мнению профессиональных композиторов, никак нельзя назвать дилетантскими. В последнее время АКВАРИУМ получает все более широкое признание не только среди ленинградских поклонников современной музыки, но и в масштабах всей страны. В фирме «Мелодия» записан диск-гигант, в который вошли песни из двух последних программ группы: «Дети декабря» и «День серебра». Сейчас коллектив выступает во Дворце спорта «Юбилейный» с программой «Движение в сторону весны». Наш корреспондент Е. ГОДУНОВА встретилась с Борисом ГРЕБЕНЩИКОВЫМ.

В «Юбилейном» шла репетиция. Группа АКВАРИУМ повторяла программу перед сдачей худсовету. И в зале, и на сцене царила приличествующая таким случаям суматоха. Музыканты нервничали, потому что аппаратура, как это всегда бывает, «никуда не годилась». Без конца что-то отключалось, микрофоны «фонили», звукооператор бегал от пульта к сцене и назад.

Я же тихонько сидела стороне и терпеливо ждала, когда руководитель группы Борис Гребенщиков улучит минутку, чтобы ответить на мои вопросы. «Минутки» эти выпадали нечасто, и были они слишком уж короткими, так что наша беседа велась урывками. Но все-таки из ответов Бориса и его песен, которые, несмотря на несовершенство аппаратуры, звучали, складывалась достаточно цельная картина.

— Не так давно, отвечая на вопросы слушателей и зрителей, вы сказали: «Культура одна, она едина». И в то же время выбор сценического облика вы мотивируете тем, что существует рок-культура, которая диктует свои законы. Нет ли в этом парадокса?

— Конечно, есть. На первый взгляд. Любая истина в первом приближении парадоксальна. Но что такое в конце концов культура? Этический и эстетический багаж человечества, в котором обязательно присутствует гуманистическое начало. Рок-культура — это часть культуры общечеловеческой. Но, как всякая новая ветвь, она имеет свою униформу: стиль, музыкальный строй, лексику…

— «Искусство — занятие аристократов», — сказал классик, имея в виду, что, занимаясь искусством «ради хлеба насущного», художник рискует утратить искренность. В том, что эта проблема актуальна до сих пор, нетрудно убедиться, сравнив хотя бы нашу профессиональную эстраду с тем, что принято называть «любительской музыкой». Но, если судить по ленинградскому рок-клубу, стремление достичь успеха любой ценой, в ущерб искренности, начинает заражать и самодеятельные коллективы. Чем вы это можете объяснить?

— Это интересный вопрос… Дело, наверное, в том, что, как только у человека появляются любые стимулы, кроме радости творчества, искренность уступает место многозначительности, желанию как можно больше «завести» зал. Все через это проходят. Важно устоять, не поддаться искушению. Музыка, душа, искусство — они продаваться не должны.

— Но могут ли на эстраде сосуществовать всеобщее признание, слава, успех и искренность?

— Я думаю, что могут. Во всяком случае, к этому надо стремиться. У меня наша растущая популярность вызывает здоровое желание бороться с влиянием массового вкуса. Существуют темы, которые не может диктовать, заказывать публика. Они диктуются временем и самим собой. Я пытаюсь понять, как люди могут жить на земле в любви и радости…

— Разве радость — постоянное состояние души?

— Конечно. При этом она может быть неотделима от печали… Я думаю, человеку пора заключить перемирие с тем, что живет на земле помимо нас. Не имеет смысла противопоставлять человека природе, потому что это приводит к дисгармонии. Мне кажется, сейчас природа сама пытается как-то установить баланс между собой и человеком. Нужно естественным образом учиться жить естественно. А естественность и честность — очень близкие понятия.

— Поэзию не втиснуть в жесткие рамки «творческого кредо». Реальный мир сложен и многолик, и мир поэта — не беднее: «он окно, в котором прекрасен мир, и кто здесь — мир, и кто здесь — окно?». Но есть в искусствоведении такое понятие — герметизм. Оно обозначает замкнутость творчества, когда произведения того или иного художника до конца понятны лишь узкому кругу посвященных. Можно ли вашу поэзию назвать таковой?

— Я думаю, любое искусство в определенной степени герметично. Это неизбежно. Когда все понятно сразу, все на поверхности — это не искусство.

— Что привлекает в АКВАРИУМЕ людей уже относительно сложившихся — можно понять. А вот чем вы объясните такую популярность среди подростков?

— Мне трудно судить. Может быть, их подкупает честность. Может быть, то светлое, что есть в наших песнях. А вообще меня радует, что мы, несмотря на так называемую непонятность, интересны и четырнадцатилетним. Есть надежда, что, пытаясь разобраться в наших песнях, они почувствуют вкус к размышлению. Ведь падение уровня культуры — следствие потребительского отношения к искусству. Люди привыкли воспринимать искусство как развлечение. Процесс этот идет уже давно, причин тому — много, и явление это — международное. Если то, что мы делаем, принесет хоть какие-то плоды и мы при этом останемся собой, это здорово.

— Что касается светлого начала в вашем творчестве… Многие слушатели, наоборот приписывают вам пессимистическое отношение к жизни.

— Я оптимист, в природе не существует полной темноты. Есть свет и недостаток его.

Члены худсовета уже рассаживались в зале. Времени оставалось лишь на один вопрос:

— И все-таки, почему «рок-н-ролл мертв, а я еще нет…»?

— А это, чтобы слушатель не скучал без парадоксов. Ведь песня написана как раз в ритме рок-н-ролла. Но если серьезно — в жизни человека вдруг наступает момент, когда того, чем жил раньше, оказывается мало. В девятнадцать лет в роке — весь мир, а в тридцать — этого уже недостаточно. Один из известных музыкантов сказал: «Я слишком стар для рок-н-ролла, слишком молод, чтобы умереть». Это трагедия. И надо искать выход…

* * *

Удалось ли в этом небольшом интервью раскрыть феномен АКВАРИУМА, который существует, хотим мы того или нет? Явление это достаточно сложное, хотя бы по тому, что АКВАРИУМ давно перерос поп-музыку. В своем роде он уникален.

И в заключение — еще одна цитата из Бориса Гребенщикова.

Как странно то, что затеваю я:
Подобие любви создать из жажды…

На снимке: Б. Гребенщиков.
Фото В. ИВЛЕВОЙ