Саша Башлачев.
27 мая 1960 – 17 февраля 1988.
Родился в Череповце.
Учился в Свердловске.
Жил в Ленинграде.
“Я увидел тебя, Россия, а теперь…”
Когда он был в центре внимания – во время домашних концертов и перекуров,- его напряжение исходило веселостью и лукавством. Он забавлял и забавлялся – дудел в папироску, пел по-английски с чудовищным произношением, шутил, смеялся.
Но когда звучали первые аккорды, его аккорды, когда все усаживались вокруг и затихали, он медленно обводил глазами присутствующих, глядя в глаза каждому, бросая аккорд – каждому, сзывая – всех…
Звучал ритм, звенели колокольчики – а он звал, звал – услышать, соединял физически всех с собой, пока не наступал момент, когда нельзя уже было быть и жить отдельно, когда нельзя было отвести глаз и пошевелиться.
Ведь самым главным для него было, чтоб услышали. Самым страшным было, что не слышат. Слушают – и не слышат. Ведь слова его, каждое слово было зерном жизни, и он бросал их – не на ветер, а если и на ветер, то лишь на “хмельной ветер верной любви… Тут дело не ново – словить это слово. Ты снова и снова, и снова – лови!”
Он очень хотел, чтобы его понимали.
Кем он считал себя? Это очень сложный вопрос. Он был блистательно умен, глубоко образован. Прекрасно зная и чувствуя русский язык, проникая в его потаенные глубины, извлекая и приближая к нам богатства фольклора, он предпочитал говорить на сленге. И жить – нигде. Просто – в России.
“Я с детских лет не умею стоять в строю”,- говорил он. “Психически здоров. Отвык и пить, и есть. Спасибо, Башлачев. Палата номер шесть”. Это автохарактеристика настолько же тонка и хороша как шутка, насколько и серьезна.
Но среди его немногочисленных лирических самоопределений есть формулировка, достойная отдельного большого разговора:
На второй мировой поэзии
Признан годным и рядовым.
Вторая мировая поэзия… Вторая – рядом с официальной, с завалами печатной продукции. Вторая мировая – снова и снова поднимающаяся, идущая к людям, сжимающая в руках гитару, рвущая сердца и гитарные струны. Вторая мировая поэзия – неизученная, неизданная, неведомая многим, а для многих – единственная.
Ее призыв – добровольный штрафбат. Люди, принимающие на себя вину – за все. Им дается высшая мера любви. Их имена известны… становятся потом.
17 февраля 1988 года Саши Башлачева не стало. Ему было двадцать семь.
Ему было двадцать семь, и он ушел сам. Для многих, знавших его, это было страшной неожиданностью и загадкой. Зачем? Почему? Сколько изумленных вопросов сквозь слезы…
Его знали веселым, озорным, забавным, беспечным и бесшабашным. Иногда он выглядел совсем ребенком. Любил развлечения, игры, на все неожиданное, неизвестное смотрел восторженными глазами, все время ожидая чего-то еще. “Здоровски!” – говорил он.
Но те, кто знал его ближе, те не раз видели в тех же лучащихся глазах страшное, невыносимое напряжение.
Он не вписывался ни в какое общество, хотя многие “держали его за своего”, и знакомых, друзей-приятелей было у него очень много. Многих вводили в заблуждение лукавая улыбка и детские вопросы. Его лики и личины – на выбор! – чаще оказывались ближе и понятнее окружающим, чем то, что так отчаянно и страшно открывалось, так рвалось наружу в его песнях… “Да наши песни – нам ли выбирать? Сбылось насквозь”.
“Не верьте концу. Но не ждите иного расклада”,- писал он. Те, кому довелось прикоснуться к его жизни и его песням, никогда уже не смогут поверить концу.
Его было слушать нелегко. Начинало болеть сердце.
Отпусти мне грехи! Я не помню молитв.
Если хочешь – стихами грехи замолю.
Но объясни – я люблю от того, что болит,
Или это болит от того, что люблю?
Его нелегко было слушать. А ему – невозможно смириться со страшной мельницей нашей общей судьбы.
Чудовищная действительность, чудовищная реальность, в которой он жил, которую он видел (“Мы строили замок, а выстроили сортир. Ошибка в проекте, но нам, как всегда, видней…”), судьба Ванюши и душа Егорки – “понапрасну вся прокопченная, нараспашку вся заключенная”,- все это вызывало безмерную боль – до крика.
Трудно в пути. То там, то тут подлец заноет.
Мол, пыль да туман… Сплошной бурьян, и нет конца.
Но все впереди. На белом свете есть такое,
Что никогда не снилось нашим подлецам.
Освобождение приходит в слове и любви.
Альбом “Вечный пост”, последний альбом, в сравнении с более ранними записями поражает покоем и светом.
В нем наиболее отчетливо и чисто звучит литургия Саши Башлачева. Литургия, не имеющая ничего общего с ортодоксальной религиозностью, но покоряющая и убеждающая светом истинной духовной высоты, знания и сострадания.
Засучи мне, Господи, рукава,
Подари мне посох на верный путь.
…Все завещано. Путь пройден. Нам, тем, у кого он не пройден – данный нам путь,- страшно думать о том, что этот путь может быть пройден так быстро.
Он хорошо знал цену пройденному пути и своим песням. Это цена жизни. Все это отдано нам.
Я знаю, зачем иду по земле.
Мне будет легко улетать.
Вышла пластинка. Все больше становится людей, услышавших, требующих и пробующих рассказать о Башлачеве. Мы видим его “Имя имен” – открывающим первый номер журнала “Знамя” за 1990 год. Вместе с радостью – невольная горечь и возмущение: а ведь еще в 1986-м… Но Сашин голос останавливает меня: “…Лихом в омут глядит битый век на мечах”.
И я снова слышу его, узнаю и не могу не верить…
В сито времен бросит боль да былинку,
Чтоб истиной к сроку взошла.
