Сева Новгородцев:
Добрый вечер, друзья!
Сегодняшняя программа необычная. Сегодня не будет ни рок-хроники, ни обзора газет, сегодня в нашей студии гости, которых я вам представлю несколько позднее. Собрались мы здесь по такому поводу: 27 мая – день рождения поэта Александра Башлачева, ему исполнилось бы 29 лет, потому что родился он 27 мая 1960 года. И прежде чем начать о нем разговаривать, давайте напомним о нем его песней.
Звучит “Время колокольчиков”.
С.Н: – В гостях у нас сегодня наша коллега по Би-Би-Си Наталья Рубинштейн, музыкант, участник московской группы ЗВУКИ МУ, находящейся в Лондоне на гастролях, Александр Липницкий и московский рок-критик Артем Троицкий, который здесь занимается выпуском своей второй книжки о советском роке. Мы собрали их здесь, чтобы поговорить, потому что два наших гостя знакомы были лично с Александром и принимали участие в его творчестве в разных фазах. Как я понимаю, Артем начинал вообще с самого начала.
Артем Троицкий: – Нет, конечно же не с самого начала. Мы познакомились в самый первый раз на Ленинградском рок-фестивале 1984 года. Там была такая тусня, что мы пожали друг другу руки, представились и разошлись в разные стороны. А через несколько месяцев, в конце сентября 1984 мнепришлось по телевизионным делам приехать в Череповец, где находится Вологодская студия телевидения. Там мы делали такой либеральный диалог о рок-н-ролле, где отстаивали его право на существование, и после записи в студию как раз и пришел Саша Башлачев. Он был большим другом Лени Парфенова, редактора этой передачи. Таким образом мы познакомились и в тот же вечер я зашел к нему в гости, в комнату, которую он снимал и описал в песне “Подвиг разведчика”. И в тот же вечер он спел свои песни. У него в то время было написано песен 15. Он начал играть на гитаре как раз после рок-фестиваля в Питере, он там ее и купил, в Ленинграде. Большинство тех песен не принадлежат к числу его самых известных, это были ранние вещи, более бытовые по тематике и сильно отдававшие влиянием Бори Гребенщикова, отчасти Майка. Но именно тогда в первый раз, мы с Парфеновым были практически первыми слушателями, он спел “Время колокольчиков”. Это была абсолютно новая для него стихия.
С.Н: – Если он не играл тогда ни на чем, то что он делал на фестивале в 1984 году?
А.Т.: – Он был рок-фаном, настоящим закоренелым рок-фаном, у него даже диплом был по западному року, по западной рок-поэзии. Он переводил и анализировал стихи Джима Моррисона, и кроме того он писал тексты для РОК-СЕНТЯБРЯ, видной череповецкой рок-группы, которая однажды угодила на Би-Би-Си с Вашей, Сева, легкой руки и после этого была разогнана. Кроме того, он занимался такой культур-р-тригерской рок-деятельностью: летом того же 1984 года они с Леней Парфеновым провели в Череповце первый местный рок-фестиваль.
С.Н: – Для анализа западной рок-поэзии знал ли он язык? Каким образом он обращался к первоисточникам?
А.Т: – Он знал язык, я думаю, не настолько хорошо, чтобы сободно на нем объясняться, но читать он мог, и стихи он переводил и, кстати, у Сашки, по-моему есть башлачевские переводы стихов Моррисона.
С.Н: – Эти переводы были стихотворные? Не “белым стихом”?
А.Т: – Нет, там все было сделано нормально.
Александр Липницкий: – Надо сказать, что он этим занимался до своей смерти и единственная вещь, которая у меня осталась от него – это именно сборник текстов Моррисона на английском и несколько переводов Саши.
С.Н: – Вот этого я о нем не знал. Следущая песня, которую мы хотели бы проиграть – “Лихо”. Несколько слов о ней.
А.Л: – Я считаю, что эта песня является определяющей в творчестве Саши, в тот период, когда его полюбила вся страна. Это был 1985 год. Эта вещь по своей мощи может быть сравнима только с самыми лучшими последними песнями Высоцкого. Мне кажется, что эстафета, которую он безусловно взял от Галича и Высоцкого, была продолжена с такой мощью, что в 1985 году многие рок-музыканты были просто ошеломлены. И эта песня дает полное представление, как это было.
С.Н: – Вы упомянули год создания. Это относится к череповецкому периоду или когда он приехал в Москву, т.е. до нашей злочастной передачи или после нее?
А.Т: – Нет, это было, естественно, после злочастной передачи, но я не могу сказать, что ваша передача оказала на судьбу Башлачева большое влияние, а если повлияла, то может быть даже и неплохо: он перестал писать тексты для кого-то, а стал писать их для себя. Эта песня написана им в конце 1984 года и он привез ее в свои первые московские гастроли. Он в то время еще работал в Череповце, был корреспондентом районной газеты “Коммунист”, но жилось ему там довольно тоскливо и после того, как я очень очевидно высазал свой восторг в отношении его творчества, это его очент подбодрило, и он выбрался в Москву. Он жил у меня пару недель и каждый вечер мы ездили в какие-то салоны, на какие-то квартиры, и он там пел. Так, кстати, он оказался и у Саши Липницкого.
А.Л: – Да, мы тогда тоже начинали, наша группа, и мы несколько раз играли совместно, как бы завоевывали Москву.
А.Т: – А после того, как он убедился, что его песни на самом деле производят огромное впечатление, он уволился из газеты и уехал из города. В то время, в конце 1984, он написал еще одну песню, в народе ее обычно называют “Некому березу заломати”, а Саша сам называл ее “Окно в Европу”.
С.Н: – Когда люди впервые слышат Башлачева, а это произошло с нашей гостьей Натальей Рубинштейн, у них чаще всего возникает ассоциация с Высоцким, чисто звуковые. Было это у Вас, Наташа?
Наталья Рубинштейн: – Вообще-то у меня было совсем другое знакомство с ним. Я познакомилась не в песенном звуковом варианте, а на бумаге, на белом листе без всякого пособия мелодии. И это особенно интересно, потому что и при этом знакомство состоялось, хотя обыкновенно бывает иначе. Обыкновенно стихи наших бардов на бумаге держатся хуже, если вообще держатся. В “Континенте” в N 57 было несколько стихотворений, и я дочитала до конца и узнала, что это рок-музыкант, рок-поэт и подумала: обычно поэт берет в руки гитару, как способ распространения текста. Это очень хороший способ, сильный способ тиражирования своих стихов, но обычно это делает поэт, который не конца использует всю глубину и все возможности слова. А ему было хорошо в слове… Что он делал с глаголами!! Если позволите, я почитаю другие стихи. Смотрите, что он сделал:
Хотелось закурить, но здесь запрещено.
Хотелось закирять, но высохло вино.
Хотелось объяснить – сломали два ребра.
Пытался возразить – но били мастера.
Смотрите – и “закурить” и “закирять”.
Хотелось закричать – приказано молчать.
Попробовал ворчать, но могут настучать.
Хотелось озвереть, кусаться и рычать.
Пытался умереть – успели откачать.
Я совсем не знаю, как это на музыке, и мне было не важно: вся музыка, вся мелодия, вся сила поэтическая была в стихе. Человек этот был завербован в поэзию и несомненно состоялся бы в ней без помощи гитары и без помощи других вспомогательных средств. Это показалось мне самым главным и в этом его отличие от, скажем, Высоцкого, которому он многим обязан. Он несомненно откуда-то идет и откуда-то оттуда берет и там ни в коем случае не остается.
С.Н: – Отличий тут можно проследить сколько угодно. Прежде всего он не вырастает из блатной песни, как Высоцкий, он вырастает сразу с какими-то былинными темами.
Н.Р: – Он вырастает из Высоцкого.
А.Л: – Да, в какой-то степени так. Но он перенял от Высоцкого самую главную эстафету. У Высоцкого есть замечательный цикл до сих пор еще в СССР не изданный – “История болезни”, несколько последних песен, очень сильных, и Башлачев в 1984-1985 годах продолжил эту тему, и это его ставит в один ряд с великими людьми России, такими как Солженицын, Галич, Высоцкий, Тарковский. Трудно сюда еще кого-то присовокупить, настолько эти люди сильны. Мы как рок-музыканты уже гордимся, что из наших рядов один такой человек шагнул в этот ряд. Но дело в том, что я пытаюсь осмыслить, почему он не остался в поэзии…
Н.Р: – Он просто не дошел до нее.
А.Л: – Нет, дело не в этом. Я вспоминаю слова Солженицына, которые он сказал: “Вот нет, так нет. Не страдает его сердце ни прошлыми бедами России, ни нынешними.” Наверное, в восьмидесятых годах нерв русской жизни лучше был принят сердцем рок-музыкантов, чем русских поэтов. Видимо это было ему ближе, и поэтому Башлачев выбрал ту среду, в которой его главная тема смогла раскрыться с наибольшей силой. Он исследовал самое русскую боль как явление, и я не знаю ни одного человека, может быть два последних фильма Тарковского сопоставимы.
Н.Р: – Знаете, а я не знаю никого, кто не исследовал бы русскую боль, по-моему только этим и занимаемся, и пора бы заняться чем-либо другим.
С.Н: – Позвольте прервать ваш ученый спор и предложить следующую песню в исполнении Александра Башлачева. Она называется “Ванюша”.
Вы знаете, о смерти Башлачева мы здесь на передачах уже достаточно говорили, мы делали передачу, когда он погиб, потом делали передачу к первой годовщине его смерти, сегодня хотелось бы поговорить о жизни, чему вы оба свидетели. В частности, о том, в каких условиях он жил и работал. Известно, что записей его осталось мало, и записи все невыского качества. Сегодняшняя запись по качеству превосходит все то, что было на наших передачах раньше. И к этому вы как бы имеете отношение.
А.Л: – Да, мы благодарны очень Александру Агееву, чью запись мы сейчас слушаем. С этой записи уже сделана пластинка, которая сейчас большой раритет в СССР, у вас ее еще нет, но я надеюсь, что ее тираж будет увеличиваться. Ну а запись эта сделана полупрофессионально. Просто Агеев, который является администратором рок-лаборатории сегодня, вытащил Башлачева к себе домой и заставил спеть все свои песни, и Александр был “в ударе” на этот раз. Второй эксперимент с записью, более серьезный с его стороны, был проведен у меня на даче, в домашней студии, которая по советским понятиям довольно сильна. Александр был сам ее продюссером, он сам сидел за пультом, сам писал, хотел все сделать сам – такой чисто русский подход. Ему пытались помогать, но было ясно, что ему хочется все сделать самому, от начала до конца. И в итоге результат не устроил его, и он уничтожил эту запись, у меня осталась только копия, по качеству уступающая агеевской. Лучшие песни последнего периода творчества Башлачева, к сожалению, остались в дурном, по качеству, исполнении.
С.Н: – А “Мелодия” издает, это чьи записи?
А.Т: – То, что вышло сейчас на “Мелодии”, это как раз записи Саши Агеева. Это все было зафиксировано, кажется в январе 1986 года, и Сашка тогда был, действительно, в исключительной форме, однако качество именно этой записи меня абсолютно не устраивает. Дело в том, что он абсолютно не был приучен к работе в студийных условиях, всю жизнь пел “вживую” на квартирах или маленьких залах и очень неуютно чувствовал себя в студии среди микрофонов. Я думаю, что лучшая запись была сделана через месяц – полтора после агеевской в театре на Таганке. Мы тогда очень сильно хотели его продвинуть что-ли, но не для того, чтобы он занял достойное место в иконостасе советской культуры. Он был абсолютно незащищенным человеком, и на казалось, что если у него будет немножко больше денег, один – два каких-то заказа для театра или кино, одна – две публикации – это ему помогло просто по жизни, поскольку он был человеком нищим, конечно. Этот концерт был очень хорошим, там была сделана хорошая запись, и я думаю, что когда-нибудь она тоже выйдет.
С.Н: – В рок-н-ролле как-то принято уже умирать молодым, это уже досталось нам в короткой истории этого жанра. Люди, которые умерли молодыми остались легендами. Башлачев хотя и не принадлежит к року в его полной жанровой ипостаси, но в каком-то смысле он соблюдает этот неписанный закон. Он остался героем, тем, чем он видел себя в своей поэзии, стал он мифом, живой легендой. Когда вы с ним общались, видели признаки надвигающегося самоубийства?
А.Л: – Напротив, в год, когда он работал у меня на даче, он поразил меня тем, что я впервые встретил человека, который в таком молодом возрасте пришел к Богу. Такие люди не кончают жизнь самоубийством, но, видимо распад рок-движения, который происходил на его глазах, на него очень сильно повлиял, и когда мы с Артемом видели его в последний раз, пригласив на дачу на Николину гору, он был в тяжкой депрессии. Это была болезнь и, наверное, наша вина в том, что мы не смогли ему помочь.
С.Н: – Вот на этой грустной ноте мы и прервемся. Что можно сказать в день рождения погибшего поэта? Мы только вспомним о нем его собственными словами:
На самом краю, у большого оврага,
У самого гроба казенной утробы
Как пара парного, горячего слова
Гляди, не гляди – не заметите оба –
Подхватит любовь и успеет во благо,
Во благо облечь облака.Но все впереди – а пока еще рано,
И сердце в груди не нашло свою рану,
Чтоб в исповеди быть с любовью на равных,
И дар русской речи сберечь…