Когда Башлачёв умер – через год, в феврале был концерт его памяти в ДК Пищевиков, и я помню, мне безумно понравилась девица, я только и запомнила, что эти великолепные волосы, и вот это: “Дом горит…”, а там ведь даже не объявляли – кто, что, только потом, когда Серёжа Фирсов появился, я уже узнала, что эта девица, которую я полгода назад видела – Янка. И вообще, как появился Фирсов? Я хочу сказать, это очень важно, что всё для меня шло от Башлачёва. Саша Башлачёв для меня – ну, не мерило, так говорить нельзя, но как люди относятся к нему – так и я уже потом к этим людям отношусь, даже не зная, что они делают. И вот в марте 89-го года, когда Егору Башлачёву было полгода, я была в Москве, встречалась с Настей, и спросила её – у кого можно достать все записи Саши – тогда ведь не было ничего – ну и она дала мне телефон Фирсова. Мы созвонились, и он мне стал записывать Сашины песни. И как-то один раз Сергей мне говорит: “Лена, послушайте, вот Янка такая есть…” – у него уже была эта кассета, с её фотографией – самопальная, конечно, это май 89-го. И первое, что я услышала там – ну, мат я нормально воспринимаю, Летова я уже чуть-чуть знала, но эта вот её строчка – “и на матрасе позапрошлые руки” – это у меня сразу в сознание врезалось, я поняла, что это высокого ранга “женская поэзия”, если её можно так делить, и что это очень высокий ранг. Это вот тогда я впервые услышала.
Потом, где-то месяца через два, в мае, Лосева устраивала квартирник Ревякина – здесь, у нас – ну, я с ним уже была знакома, потому что видела на похоронах Сашиных, и от Лосевой знала, что такое Ревякин, КАЛИНОВ МОСТ ранний уже слышала – и тогда был фотограф этот, который ту знаменитую фотографию сделал, где Летов стоит за колючей проволокой – Кудрявцев. И вот мы сидели на кухне и он говорит: “Лена, вот вы Володе скажите, что приезжает ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА – у вас ведь можно будет остановиться?” – а он сам тогда жил в Дачном и с родителями, а я летом обычно с детьми на даче всегда, у нас дача недалеко от Китайского дворца, а я там экскурсоводом работаю – и квартира практически свободная. Я говорю.- “Ну, естественно”, Володька говорит: “А мне-то чего? Я всё равно ухожу на работу, ключи я им дам” – тогда вообще ни у кого никаких мыслей ведь не было по поводу того, что вот, люди совершенно незнакомые… И Фирсов меня тогда попросил Янку встретить у метро “Канал Грибоедова” – вот тогда я её впервые и увидела – не считая того концерта в Пищевиках. Вот так вот мы познакомились, и стала она здесь жить – и довольно скоро был квартирник, там только знакомые были, небольшой такой, без денег, конечно. У нас все квартирники в большой комнате проходили, и музыканты в такой нише, в алькове на сундуке сидели, а Янка почему-то прямо в центре.
Пела она тогда фактически всю эту свою программу акустическую, минут на пятьдесят, ну, то, что на “Домой!” записано. Ещё запомнилось – там был один парень знакомый, Максим такой, он тогда довольно часто мелькал, и он говорит: “Лена, вот дай Бог, чтобы она была жива” – я тогда не поняла: молодая, талантливая девушка – при чём здесь смерть? – а потом он мне как-то рассказал, что в Москве, на какой-то тусовке, Янка ему буквально жизнь спасла, когда он то ли солутану слишком много выпил, то ли ещё чего…
Потом помню, что как-то мы с Янкой сидели на кухне, она рассказывала, что когда у нее мама умерла от рака – и это было для неё такое ГОРЕ, такая трагедия, и я спрашивала, а как у неё по отношению к Христианству – она сразу: “Ой-ой-ой, вот приедет Егор, он такой умный, он так много книг читает, и вообще, он всё знает…” — то есть, Христианство для неё было не то чтобы табу, а всё-таки такое влияние Егоровское – как он, так и…
Потом, я как-то раз с дачи приехала, и мы с ней сидели – она рассказывала о Башлачёве, как они познакомились – это было на Новый год – я могу спутать – или 84-й, или 85-й – когда он был там, в Новосибирске, это просто была компания какая-то и она там была, и она говорит, что вот, он сидел такой грустный, совершенно один, что он так вот сидел, как маленькая съёжившаяся крыса, и так его жалко, и песни эти его – до слёз, и что он, вроде бы, ей сказал: “Ты дальше продолжай” — такое вот что-то. Ну, а теперь это уже общим местом стало, что она – адекват Башлачёва, а для себя – я просто всегда знала, что эти люди безумно любят Башлачёва, что он им близок духовно, то есть это тоже была такая лакмусовая бумажка в подсознании, что ли… А у Янки, конечно, колоссальный дар, потому что её, так же, как и Сашу, можно слушать сколько угодно, через какие угодно промежутки времени – и всегда это будет – настоящее…
А потом появился как-то быстро и Летов, и они здесь стали жить. Я ещё, помню, им говорила: “Девочки, Володя всё-таки сутки работает – трое дома, так что вы, когда его нет – зачем вам с мужиками в одной комнате спать, спите здесь отдельно, с Аней-то” – они говорят: “А зачем нам? Нам вообще никакой разницы нет, мы уже и забыли, что такое пол…” Вот так они и жили здесь где-то около месяца. Я им говорила: “Ну чего вы здесь сидите? Приезжайте в Китайский дворец, я вас бесплатно проведу по музею” – так ведь нет, и не потому, чтобы они этого всего не принимали, просто, наверное, стеснялись. Володя Филаретов с ними общался по вечерам, в основном – он всё говорил: quot;Вот что меня в твоём Летове раздражает и не нравится больше всего – в песнях мат-перемат – и хоть бы один раз, когда они просто едят или ещё чего, матюгнулся бы! Ничего подобного” – и я не могy сказать, чтобы он, там, Володю стеснялся, просто это такие мальчики тогда были — по сто раз на дню носки себе стирают, в душе сидят… А Володька – насколько он не любил всю эту мужскую компанию — настолько хорошо к Янке относился, она его всегда Вовкой звала, по-дружески. Он мне как-то рассказывал, как один раз они все ушли куда-то, а её оставили одну, и вот она всё звонила к ним туда, а города не знает, никак ей туда было одной не добраться – и, конечно, вовсе не из-за того, что ей так с ними там выпить хотелось – она просто безумно переживала, потому что она – я не знаю, я не хочу ни в чём копаться, и никаких даже намёков никогда не было, что у них с Летовым что-то, но вот так…
Потом как-то Фирсов мне записал всё-таки этот её альбом, акустику эту – она всё говорила: “Ой! Он такой ужасный, это так стыдно, это такая хуйня” – чтобы я не слушала – ну, как обычно, как любой человек творческий, ему всегда не нравится то, что делается. Потом, конечно, были все эти её кассеты – электричество, “Домой!”, “Ангедония”, но я всё равно акустику больше люблю. Фирсов их всё тогда во Францию звал, всё мне говорил: “Я не понимаю, чего они – им уже и приглашение пришло, и всё…”, и я помню такую её фразу: “Конечно, хотелось бы туда поехать, потому что просто хочется посмотреть, как люди ходят по улице – и как они улыбаются” — чисто так вот, по-детски.
Был такой эпизод, мы с ней пошли в магазин, а у неё вечером должен был быть квартирник, и она всё спрашивала: “Вот, Лена, мне мыться или не мыться? Может, мне всё-таки не мыться?”
Я говорю: “Волосы хоть и нормальные, но ты всё-таки вымойся, а то всё время в этих свитерах, в такой вот шкуре” – я не помню, я её как-то видела в юбке, в такой хипповской, длинной, а так — постоянно штаны и эти вот толстые шерстяные свитера – она и на всех фотографиях так. Да и, кстати, хороших фотографий её очень мало, как-то странно, она ведь красивая была, такие волосы шикарные, кожа, рот красивый. Потом был ещё один квартирник – вместе с Егором, когда здесь было очень много людей, в августе 90-го года, а последний был в ноябре – они в октябре-ноябре ещё в Питере появлялись – как раз тогда Аня в первый раз замуж собиралась, за Валеру Рожкова. Народу на Янкины квартирники приходило всё-таки поменьше, чем на Летовские, там-то просто напишет кто-нибудь “Кирпичный переулок, дом 6” – во дворе Рок-Клуба – и идёт целая толпа, такой сплошной чёрной лентой. Тот сакраментальный квартирник, 30 aвгycтa 90-го года, когда я думала, что будет человек 80, ну 100 – а пришло почти двести, и они всё идут и идут. Летов говорит: “Лена, может, их не пускать?” Я говорю: “А куда их не пускать? Если их не пускать – они же всё сметут”. И вот они все здесь сидели, вплотную друг к дружке, в своих куртках, жара была безумная, влажность была такая, что у нас часы остановились и замолчали навсегда – их потом реставрировать пришлось, а я ещё, как дура, говорю: “Ребята, а чего вы в ботинках? Вы бы в носках проходили” – ни один не разделся, потому что понятно, им вообще лучше ноги не разувать, по причине того, что там есть носки или нет носков – и всего остального. А Летов мне говорит: “Странно, всегда, когда я здесь играю – очень глухо получается” – я говорю: “Ты бы ещё больше собрал сюда народа — тогда звук был бы ещё лучше…” Ну, он отпел, всё нормально – и вдруг звонок, и мне Ленка Рейзентул говорит: “Там милиция!” Входят. Двое встают по обе стороны двери – и наш участковый входит. Концерта-то нет, всё уже кончилось, какая-то часть публики уже свалила, а им позвонили и сказали — “притон наркоманов” – потому что кто-то на кухне сидел, свесивши ножки – соседи вызвали – и эти приехали на “козле”. И я тогда нашлась, что сказать – показываю на портрет Саши Башлачёва, говорю: “Вот, очень талантливый человек, погиб, и негде никак в память о нем собраться, площадок не дают, и вот, мы вот здесь собрались…” Участковый мне говорит: “Елена Александровна, а вы не боитесь, что вас, скажем, обворуют?” Я говорю: “Нет, мы об этом вообще как-то не думали, здесь все люди очень хорошие, я вот вас сейчас познакомлю с очень интересным человеком, он очень умный, интеллигентный, живёт в Омске” – ну и входит Летов, а-ля – ну, не князь Мышкин, конечно, но тоже типа того. Они сказали “извините” и ушли. Не стали никакую траву искать, никакие документы проверять — ничего.
Это вот был последний раз, когда я Янку видела – в ноябре 90-го. А про её смерть я как узнала – это был понедельник, после 9-го мая, звонит мне Машнин и говорит: “Лена, ты знаешь, говорят, Янка повесилась, а мы-то как раз туда собирались, она так плохо себя чувствовала, никого к себе не пускала, ни с кем не общалась” – и я, дура – у меня был её адрес, я ей писала письмо туда, просила какие-нибудь тексты прислать потому, что концерты здесь были – акустика-то понятно какая, записи тоже качества относительного, половину слов не разобрать – и она мне, кстати, так и не ответила тогда, потом приехала и сказала: “Лена, прости, я не умею письма писать” – и вот я тогда дала телеграмму в Новосибирск, типа там “Скорбим, помним” – что-то такое, какую-то такую чушь, а потом мне говорят, что она просто пропала, и что ещё ищут тело – это вот такой на мне грех перед родителями её…
Я помню, я Летову позвонила 3 июня 91-го, Володька тогда лежал в больнице, я позвонила и сказала: “Вот, Егор, ты знаешь, Володя в больнице, операция была уже” — он говорит: “Да, я знаю”, а потом как-то очень резко — я его и не спрашивала-то ни о чём – “А про Янку я ничего не буду рассказывать!”
9.11.98, СПб
Рисунки: “Первый кот” – Катя Филаретова, остальное – Янка.
