А однажды утром мы проснулись в незнакомой стране.
… отстранен по состоянию здоровья …
… государственный комитет …
… чрезвычайное положение …
Мы растерялись, и пока старались понять, что же произошло сегодняшней ночью в столице, на свет появились первые документы новорожденной власти, сермяжная “новая правда новой метлы”:
РАСПОРЯЖЕНИЕ
коменданта г. Москвы
об административном аресте
В соответствие со ст. 9 Закона Союза Советских Социалистических Республик “О правовом режиме чрезвычайного положения” санкционирую арест гражданина ___________________ сроком на тридцать суток.
Комендант г. Москвы генерал-полковник Н. Калинин
” ” августа 1991 г.
Итак, оставалось только вписать фамилию. Святые места не надолго остаются вакантными… Одним из первых в “чёрный список” попал Гдлян Тельман Хоренович, уже к тому времени – исторический персонаж (“дайте, что ли, карты в руки – доберемся до Кремля”) – приказ об его аресте был подписан господином Н. Калининым аж 19 августа, ранним утром.
Костя потом рассказывал, что не стал сидеть дома, дожидаться, когда его “придут и свинтят как овцу бессловесную”, а сам уехал к Белому Дому и встал в шеренгу с каким-то колом, будто Илья Муромец с палицей. А потом подумал: а что же это я, дурак, делаю? – И отправился песни петь.
Во времена французской революции, которую в своё время так часто любили вспоминать её “прямые наследники”, господин Фуке (мы бы сейчас сказали “генеральный прокурор”) , так вот он примерно такими же бумажками с прочерком вместо имени отправлял провинившихся на гильотину (кстати, одну из первых машин, придуманных разумным человечеством).
Воистину, незабвенный классик был прав, и мы многому научились у тех, мятежных французов… Господин Калинин, наверное, просто забыл, чем эта история кончилась:
Пришло время, и суперинтендант Фуке стал неугоден. Его имя было вписано в распоряжение подобного рода, и он отправился на гильотину по собственному приказу…
Несколько дней спустя трагедия станет фарсом.
Но пока боевая машина, кажется, была приведена в абсолютную готовность, а в городе Москве, у Белого Дома по баррикадам ночами бродил Костя Кинчев в высоких сапогах и с гитарой под мышкой, пил водку, ёжился от предрассветного холода, пел и подставлял грудь под пули. А с ним Игорян Чумычкин, Чума, стало быть, Канов Денис Алексеевич , техник “Алисы”, Гарик Сукачёв … Кто-то ещё из тех, вольных, кому в первую очередь предстояло встать к стенке за наши грехи.
Г осподи, К огда Ч еловечество П оумнеет ?
– …Залезли мы на троллейбус, на крышу, поём, пули свистят. Я говорю: ребята, не волнуйтесь, если кого и скосит, то нас – первыми, – это Костя, “пока я жив, ребята, всё нормально”,- …Там, на баррикадах витал такой дух…
– Героина… То есть – героизма, конечно, – добавил Чума.
Под звёздным небом, или под проливным дождём, Костька Кинчев, как любил поговаривать Маугли, “дёргал Смерть за усы”.
Не дай Бог кто-то когда-нибудь скажет мне, что он был там, у Белого Дома, ради саморекламы… Говорят, “лучшие сны о свободе в тюрьмах рождаются” (Шиллер)… Мы так тогда и не поняли, что мы могли потерять, и отчего нас уберегли они, светлые, вольные – те, кто там был.
——
27 августа умер Майк Науменко. Зачинатель русского рока, “главный консультант”, к которому Костя приехал в 84-м году ещё желторотым птенцом, пел песенки и смущался, поди, а тот с достоинством оценил: “ну-у, это имеет право на существование…”. А Костя потом всякий раз вспоминал его, если речь заходила о его первом альбоме – “Нервная ночь”…
Майк умер не достигнув 40 лет, от тяжкой болезни, это была уже вторая смерть, коснувшаяся всех нас, за один 91-й год (9 мая покончила с собой Янка Дягилева). Это означало, что лето кончилось. Не Лето, а десятилетие, названное “золотым веком” русского рока, ветреный закат, о котором ещё год назад Юра Шевчук прочёл свою “Последнюю осень”. Стихами. Это было 24 сентября 90 г. на 40-й день со смерти Виктора Цоя. Димка Ревякин на том же, поминальном, концерте, в сентябре 90 г., удивлённый, растерянный, шальной кричал, будто исповедовался:
Осень в этом году начала листопад
Загодя.
И внутри хохотун опрокинул стопарь
Ягодой.
Он казался мне тигром,
Только в монашьей шкуре,
И голос хлёстко гундел.
А тупые, ржавые иглы,
Что ресницы, тешили гулом,
Видели днями в унде*…
Мне сказали об этом волны.
* Ундина, русалка… – от лат.unda – волна.
Костя приехал тогда к самому началу концерта, расхристанный, полуседой и немногословный. “Следующую песню мы написали только вчера… Не взыщите…” (“Всё в наших руках”).
Кажется, тогда же в первый раз прозвучала ещё одна песня, “Ветер водит хоровод”…
Спустя месяц, в Москве, отбиваясь от налегавших со всех сторон журналистов, Костя сказал, что август собирает тех, кто того достоин, и Витя Цой был сорван на лету, как спелое яблоко, вовремя, благородно, красиво – и тем стяжал себе в глазах некоторых горькую славу циника, не умевшего ценить дружбу…
А они познакомились во дворе рок-клуба, и вписались вдвоём на какой-то концерт, по одному билету, на котором значилось “на два лица”, пели друг другу песни на кухне, “Витька приехал, я квартирник задвинул, потом неудобно перед людьми было…”, Витька, “на которого меньше всего думал”, а он …”Когда друзья уходят, остаются чёрные дыры”.
… Майк умер 27 августа, 30-го его хоронили… На этот день уже давно был запланирован концерт “ДДТ”, здесь, в Питере, в ЛДМе, в последний момент Юрка решил не отменять своего концерта, превратив его в поминальный… Им уже стало привычно отпевать уходящих не в церкви…
Костя весь год зарекался не петь никому новых песен пока не выйдет пластинка “Для тех, кто свалился с Луны”, а тут, наперекор себе самому, вышел на сцену спеть “Плач”, в первый раз, под гитару.
А из зала ему кричали в ответ:
– Костя! Жар-Шугу! Новую кровь! Новую кровь давай!!!
Чьей же крови им не хватало?..
Костя сорвал гитару с плеча, так и не допев до конца, и ушёл прочь.
Той же ночью мне позвонили в Москву (я была в Москве) и рассказали, как толпа озверевших тусовщиков превратила в “стадионный концерт” поминальник, состоявшийся в день похорон. “Ко всему привыкает подлец-человек”, как говаривал Родя Раскольников, должно быть, собравшиеся там уже просто привыкли к смерти, тем более – не своей… Должно быть, они по малолетству своему не потеряв ещё ни одного близкого человека, просто не понимали, насколько сейчас больно тем, кто выходит на сцену – петь…
… Остаток ночи я пыталась дозвониться на какую- то ночную радиостанцию, работавшую в режиме “концерт по заявкам”, чтобы попросить их поставить “Сибирский марш” Димки Ревякина – для тех, кто пел песни там, в Питере. Так и не дозвонилась …
“Говорят, когда плачешь, то легче терпеть,
а коли нет слёз, путь один, надо петь.
Связки стянуты в узел, от бессилия – пьём,
Но сомнения “стоит ли жить”, не колеблясь, убьём …”
——
В год Обезьяны обратила глаза к Луне, да так и замерла, зачарованная, собирая в ладони лунные кольца. А вокруг дрожали в степи ночные костры, к которым стягивалась Армия, готовая шагнуть и в огонь и в воду – по её единому слову. А принимали бойцов на круги своя те же Кинчев, Самойлов, Шаталин, Нефёдов, Королёв и Чума. А над ними опрокинулось глубокое небо в звёздах, а под ноги им растекалось рек серебро, да от безумства хмельного ветра согревала их на лунном пути костров горячая медь… Так и несло налегке Кибитку, лихое братство, только Алиса всё смотрела на небе, собирая в горсти тонкие блики…
… “Алиса” записывала “Луну” на бывшей даче Берии, в Сокольниках, где теперь находилась студия “Видеофильм”. Ребята приезжали туда практически ежедневно, разве что не в полном составе – питерцы вряд ли могли навеки поселиться в Москве, а работа над пластинкой затянулась уже больше, чем на полгода… Сегодня Андрюша Королёв привёз Косте гитару, которую они по-братски делили на двоих – двенадцать-то медных струн – неделю она жила дома у Кости, а неделю – у Королевича, благо тот поселился в Москве… На гитарном чехле почему-то было написано слово “Трест”. Откуда оно там взялось, никто так и не объяснил… Я искренне расстраивалась по поводу этой гитары: гитара – она как конь, которому нужен один властелин и всадник…
Я приехала на “Видеофильм” вот уже второй раз и никак не могла понять, что я здесь делаю, и зачем? “Алиса” пишет новую пластинку, ребята целиком, с головой – в работе, и, находясь там, становятся пронзительно светлыми… А я, будучи совсем рядом, окончательно теряю ощущение причастности… У Кости есть такая старая-старая, полузабытая нами песня – “Посторонний”. Жаль, Костя её практически никогда не поёт в последнее время…
А Наташа Маркова, мой друг, мой Ревяка, однажды сказала мне: “А всё, считай, что это – Двуречье. На то оно и Двуречье, исток один, а дальше две реки разбегаются в разные стороны… Ты теперь от “Алисы” будешь только дальше и дальше, река не возвращается к истоку…”
Не хочу.
Заглянул Чума:
– Кэт, пошли мы тебе болванку поставим…
… Теперь Костя сидит в аппаратной, прислонившись щекой к своей же коленке – так, в одной позе. Говорят, что с ним что-то странно? – обычно такой живой и общительный, а тут – сидит, вот, или играет в “Арканоид”. Кто-то звонил, Костю долго искали, потом вытянули из “арканоидной”, Костька был зол:
– Ну, чё ты звонишь?!. Мы тут все в работе, все в записи!.. – в работе он весь…
На болванке гитарной партии не было. Чума взял гитару и что-то играл… Должно быть, то, что и звучит сейчас на пластинке.
Потом спросил:
– Тебе понравилось?
Я не посмела сказать, как меня испугала “Кибитка”, которую Костя тогда не допел. В самом конце вместо уже привычного “нам ли с тобой не петь?” оставлено было “нам ли с тобой…” – и всё… Потом у Кости спросили, почему он решил закончить “Кибитку” именно так, Костя ответил : “Ну, так получилось, не знаю…”
Да охранит тебя солнце …
… Костя вошёл вместе с кем-то, сказал: “мы можем поговорить здесь…”. Те двое, что заходили следом за ним, уселись за стол, а мы ретировались на улицу. Пашка* кивнул в сторону двери: “Вот чем отличаются ихние журналисты от наших… Говорят: “мы представляем такое-то издание, будем помещать о вас материал. Сколько у нас времени?” Костя ответил: минут 15-20…”
* Пашка Марков, техник “Алисы”, кажется, недавно настаивал, чтобы его имя не употреблялось на страницах печатных изданий, а тем более – Панфиловского переулка”. Но это уже история, и от неё никуда не деться…
Выглянул Костька:
– Паш, чай сделай! – и Паша, сломя голову, бросился делать чай. Кто-то сказал: Костя сегодня не в духе.
Потом вернулся “сделавший чай” Пашка. “Я, – говорит, -ставлю перед Костей две кружки, а тот сопротивляется мол, им сначала. А я думаю – фиг им! Специально ещё два стакана нашёл.”
В это время “ихние” (импортные) журналисты задавали свой первый вопрос: “Вчера, присутствуя на концерте, посвящённом памяти Виктора Цоя, мы спрашивали пришедших сюда людей, для чего они все пришли. И они говорили: мы пришли сюда не на Цоя, а на “Алису”…”
Мы так и не узнали, как Костька тогда выкрутился …
– А о чём они говорят перед “Республикой” и перед “Камикадзе”? Там, 0.6, 0.4…
– Они оставили на пластинке рабочий момент записи, – сказала я, – знаешь, когда микрофоны отстраивают, там устанавливают разные уровни, Ну, скажем, Косте на голос – 0.6, Чуме на гитару – 0.4, так, чтобы гитара голос не забивала. А когда все выверишь, зажигается лампочка такая красная, – “контроль”, называется, – значит, всё отстроено, и можно писать…
——
Презентация “Луны” состоялась в Питере в феврале 93 – го года… Перед самым концертом мы обратили внимание: в переднем ряду, в ложе какой-то мужик показывал соседу свой пистолет – в открытую, и, кажется, даже хвастался при этом:
– Смотри, вот, меня на входе шмонали, а пушки-то и не заметили…
Надо ли говорить, насколько мы испугались… Двое наших ребят сели с обоих сторон обладателя незамеченной пушки и в течение всего концерта смотрели скорее на него, нежели на сцену… В какой-то момент “оруженосец” полез в боковой карман и достал эту штуку оттуда. Один из нас, тот кто сидел по правую руку, дёрнулся, уже готовый принимать крайние меры. Но мужик протянул ему пистолет и сказал: “На, посмотри, ты и не видел, поди, игрушки такой…” На том наши страхи и кончились… А пистолет оказался газовый.
На презентацию “Луны” приехала французская “делегация” – ребята, которые слышали “Алису” ещё в Париже в 1989 г., а теперь оказались в Питере как раз-таки в дни концертов.
Французы старательно разучили, как поётся “всё это рок-н-ролл”, и потом подпевали ” “Алисе”, радостные, а на последнем концерте подарили Косте подарок: бутылку коньяка “Наполеон” – в картонной коробке, на которой было написано – неуверенно, зато по русски – “Я СЛУШАЮ – и дальше шёл длинный список импортных групп, – И “АЛИСА””.
Должно быть, Костя порадовался. А?
“… Летим, брат, по жизни, на земле спим, небом укрываемся – вместе…”
Итак, от “Шабаша” в Питере, которым закончил свою “историческую работу” Костя и до презентации “Для тех, кто свалился с Луны”, прошло чуть меньше двух лет…
И это из тех десяти, что отпраздновала “Алиса” в ушедшем году… Год 94-й – это уже не история, раз уж история по нашим меркам начинается минимум через четыре года. Поэтому мы продолжим – на пороге нового века, а Костя Кинчев к тому времени допишет “Краткое жизнеописание Алисы” года до 95-го, а?
Как и всякому юбиляру – мы желаем “Алисе” долгих лет жизни!.. История продолжается… А мне под конец – мне остаётся только заглянуть в ещё более далёкое прошлое, скажем, года за 4 до презентации “Шабаша”, тем более, что я обязана 87-му “импульсом начала”…
Была зима, декабрь 87-го. Горько-скандальной памяти концерт уже состоялся, но до наших спальных районов докатились лишь отдельные отголоски в виде: “Всё. Я не слушаю больше Кинчева. Он – фашист”, “Кинчев – дурак, в “Смене” написали…”, ”Он-то думает, его весь Союз должен знать”… Или даже так: “Кинчевская жена пришла на концерт в шиповых браслетах и перчатках и ударила милиционера по лицу”… И однако же, каким героем оказался тот самый милиционер, который выстоял против такого разъярённого Кинчева, а тем более – Костькиной жены!
Бог мой, ты слышишь голос Истории?
С юбилеем!
С праздником!
Спасибо вам!
“Панфиловский переулок”.
