Максиму и Федору посвящается…
ДВОРНИКИ
Прохор был странным человеком. Иногда он совершал совершенно нетипичные для него поступки. Скорее это были типичные поступки Кондрата, а не Прохора. Кондрат, завидя свой типичный поступок, торчащий из кармана Прохора, очень обижался, а иногда и негодовал. Прохор старался скрывать от Кондрата поступки, выполненные в кондратовском стиле, но часто они были большого размера, и спрятать их было трудно. Однажды Кондрат, купив две бутылки “Анжуйского горького”, неспешно направлялся в ближайший палисад, где у него была назначена встреча с Прохором. Внезапно из палисада раздался рык. Кондрат насторожился. Настороженность его выразилась в той быстроте, с коей он выхватил из кармана бутылку “Анжуйского” и залпом ее выпил. Держа вторую бутылку “Анжуйского” наготове, он осторожно направился к кустам. Смело раздвинув кусты, Кондрат обнаружил Прохора, лежащего на траве. Выражение лица его было печальным.
– Прохор! Ты ли это?
– Нет. Это меня дворник укусил. Может это уже и не я совсем. Кондратушка, что делать-то? Заболею теперь, вдруг он ядовитый?
– А-а… Это с ними бывает. Это он здесь рычал?
– Нет, это я. Применял седьмое средство Сидхарты.
– А что дворник?
– А что с ним может быть? Упал и умер. Вон валяется.
С этими словами Прохор поднялся и подошел к лежащему невдалеке дворнику. Кондрат тоже приблизился и недоверчиво посмотрел на оскаленную пасть дворника.
– Не, Прохор, этот не ядовитый.
– Ты думаешь? – оживился Прохор.
– Так смотри: куртка на нем оранжевая – это раз. Не бывало еще ни разу, чтоб на Невском дворники в оранжевых куртках ядовитыми были. Потом смотри: это мужик. Мужики никогда не ядовиты, так только, временная потеря сознания. Вот нарвался бы на бабу – тогда хана. Это два.- Кондрат неспешно загибал пальцы. – Да и старый он уже – выдохся совсем. Небось, сам и помер – на такого и рычать-то не надо было. На вот, если сомневаешься, еще – противоядие, хе-хе.
Прохор, окончательно успокоившись, с видимым удовольствием разом выхлебал полбутылки портвейна и с удовольствием рыгнул.
– Х-хорошо… Слушай, а это что – последняя?
– Ну почему же? Ничто не может удержать меня от подвигов. Пошли в “Былину”.
– Слушай, а ты уверен?
– В чем?
– Сам понимаешь… “Былина” – она ведь… Ну, в общем, хорошим-то это никогда не кончалось.
– Прохор! Я тебя уважаю, конечно, – но сам ты посуди: как же можно нам “Былины” избежать-то? И потом – когда мы этого не осознавали, когда мы хоть на секунду сомневались, что все кончится, мягко говоря, неблагополучно, вспомни? И ни разу, НИ РАЗУ еще ничему не научились.
– Да-а-а уж. Это точно. Ну пошли. – Прохор обреченно вздохнул.
– А ты не вздыхай, Проша, не вздыхай так тяжко. Да поглядывай по сторонам – не всех же дворников в округе ты угробил своим рыком.
Друзья с удовлетворением отправились в сторону улицы Плеханова. Обогнув Казанский собор, они бросились наперерез троллейбусу, громко распевая народную песню “The end”. Каково же было их удивление, когда за углом они обнаружили своих старых знакомых – Лукерью и Серафиму. Юные девы стояли, небрежно попирая ногами ящик с пивом. Друзей они демонстративно не замечали.
Кондрат, приосанившись, громко завопил:
– Здорово, барышни! Погодка-то нынче! Как на грех так и шепчет: займи и выпей!
– Привет, костлявые. Не спились еще? – Серафима лениво оторвала свой взгляд от проезжавшего мимо 600-го Мерседеса. Загадочная призывная улыбка на ее лице быстро сменилась на брезгливое выражение.
Прохор с Кондратом переглянулись.
– Это почему же мы костлявые? – обиженно проворчал Прохор. – Я вот только что матерого дворника завалил. И вообще, только мы хотели, можно сказать, совершенно бескорыстно пригласить вас на рюмочку бургундского, как вдруг такое отношение. Невежливо это с вашей стороны и даже, я бы заметил, нетактично.
– Ты бы лучше себе помповое ружье купил, придурок, – смягчаясь, улыбнулась Серафима. – Сколько можно на дворников рычать, дзенбуддист хренов. Ну, пошли на рюмку. Куда хоть зовете-то?
– Конечно, в “Марко Поло”, – Кондрат удовлетворенно улыбнулся.
– Кондрат, ты что, обалдел? – закричали все хором. Девы кричали не очень настойчиво, зато Прохор завопил истерично. – Ты хоть знаешь, сколько там стоит один бутерброд!
– Спокойно, танцуют все! – С этими словами Кондрат ухватил дев под руки, кивнул Прохору на ящик пива и устремился вперед.
– Э-э, постойте! Я вам что – Геракл? Кто вас туда пустит-то, в таком виде, да еще с пивом!
Кондрат, остановившись, недоуменно поглядел на себя.
– М-да… Не при костюмах мы теперь, ну что тут поделаешь.
На Кондрате было надето нечто вроде длинной туники. Он всегда говорил, что это самый удобный вид одежды – тепло, удобно и стирать можно раз в год. Год как раз подходил к концу.
– Ну что. Тогда как обычно. – Лукерья взяла инициативу в свои руки. Удобно пристроив иницитиву у себя на плече, она обернулась и поманила за собой приунывших Прохора и Кондрата. – За мной, неудачники. И что вы за мужики такие – одно название…
Спустя три дня компанию можно было встретить почти здесь же, на Малой Конюшенной. Разительные перемены произошли с Прохором и Кондратом – их лица осунулись, покрылись каким-то серым налетом и потеряли былую живость. Туника Кондрата прорвалась в нескольких местах и еще более настойчиво взывала к стирке.
Бережно поддерживая Кондрата под руку, Прохор вяло оглядывался в поисках свободной скамейки. Несмотря на ранний час все скамейки на аллее были заняты – кто-то спал, кто-то оживленно пил пиво (на этих скамьях взгляд Прохора задерживался особенно долго, и в глазах при этом появлялось тоскливое выражение), кто-то просто читал. Наконец, подвинув двух пионеров, Прохор отпустил Кондрата (тот плавно перетек в сидячее положение) и облегченно сел рядом.
– Что, дружок, похмелье? – ехидно произнес пионер. – Эндрюс Ансвер вернет вас к жизни!
– Молчал бы уж, – не открывая глаз пробормотал Кондрат. – Где это мы?
– В тибетском монастыре, – прокашлявшись, невесело пошутил Прохор.
– Да? – Кондрат было оживился. Но потом, посмотрев вокруг, опять погрузился в себя.
Судя по его кривящемуся временами лицу, он явно предавался воспоминаниям о событиях, предшествующих появлению на Конюшенной.
– Ну, где девы-то, – не вытерпел наконец Прохор. – Их за смертью посылать…
Внезапно на аллее возникло движение. Все повскакали со своих скамеек, пионеров как ветром сдуло. Из-за поворота показались бегущие дворники, причем ни на одном из них не было оранжевой куртки. На аллее началась паника. Только Кондрат и Прохор остались недвижимы.
– Смотри, Прохор, вот смерть наша пришла…
– Скорей бы уж…
Дворники приближались с каждой секундой. Мимо скамьи с Прохором и Кондратом промчалась Лукерья, крикнув на бегу:
– Вставайте, козлы, бухарики – жить надоело?
– Надоело ли нам жить… ?- задумался, подперев по своему обыкновению голову ногой, Прохор.
Лукерья, не дослушав, помчалась дальше.
Внезапно с диким визгом тормозов с Невского влетел на аллею Мерседес. Развернувшись к дворникам сверкающим серебром и никелем правым бортом, машина застыла. Поползли вниз тонированные стекла. Прохор, резко толкнув Кондрата, рухнул на землю. Знакомый звук выстрелов помповых ружей произвел смятение в рядах дворников. Многие попадали на землю, корчась в судорогах. Немногочисленные оставшиеся обратились в бегство.
Поднявшиеся Прохор и Кондрат смотрели в сторону Мерседеса. Рядом с открытой дверью стояли Лукерья и Серафима, заглядывая внутрь. Беседа с доблестными спасителями была недолгой. Не обернувшись в сторону скамьи, девы уселись на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Машина, развернувшись на месте, исчезла в веренице таких же, заполнявших Невский.
Прохор с Кондратом грустно переглянулись.
– Ну и что, я вот рычать умею… – неуверенно произнес Прохор.
– Пошли уж, Шварценейгер.
Прохор с Кондратом медленно двинулись в сторону “Былины”. Начинался новый трудовой будень.
ВИХРИ
Революционный Петроград, ноябрь 1917 года. Смольный, кабинет комиссара по особо важным делам товарища … . За большим дубовым столом сидит Прохор и что-то быстро пишет на листе мятой бумаги. На столе стоит телефон и стакан с морковным чаем. Телефон звонит, Прохор снимает трубку.
– Комиссар по особо важным делам слушает.
На протяжении пяти минут Прохор слушает то, что ему говорят с того конца провода, лицо его мрачнеет.
– Пошлите рабочих-путиловцев, – наконец говорит он. – Ну так пошлите еще. То есть как нету? Да вы понимаете, что вы говорите? Республика в опасности, а вы тут со своими самоходными баржами. Это черт знает что такое! – Прохор с силой бросает трубку.
– Пелагея! – кричит он.
Входит молодая девушка в красной косынке. У нее через плечо висит винтовка Мосина и маузер на бедре.
– Пелагея, пригласите ко мне, пожалуйста, ходоков и заварите, пожалуйста, свежего чаю. Морковь у нас еще осталась?
– А то как же, Прохор Игнатьевич, вчерась лужские мужики две подводы пригнали, сейчас заварю.
Входят ходоки, от них сильно и неприятно пахнет. Прохор морщится, ходоки ломают шапки и чешут бороды.
– Проходите, товарищи, садитесь, – Прохор указывает рукой на единственный свободный стул. Ходоки мнутся. – Вы откуда будете?
– Костромские мы, батюшка. По железному делу, стало быть, мы.
– Кузнецы, значит, – оживляется Прохор. – Это очень хорошо, товарищи. Кузнецы сейчас нашей молодой советской республике ой как нужны.
– Да не, не кузнецы мы.
– Нет? – Прохор слегка смутился. – Ну, так… Что у вас? – сказал он после некоторой паузы.
Вперед вышел согбенный старец с большой покладистой бородой.
– Мы, ваше благородие, руду ищем.
– А, стало быть, вы, товарищи, геологи? Ну что ж, очень хорошо. Эта профессия, товарищи, для нас тоже имеет теперь архиважное значение.
– Ну, не то, чтоб геологи мы, – потупился старец. – Семейное это у нас, всей деревней с лозой ходим, руду ищем.
– Что вы говорите, как это? – заинтересовался Прохор и наклонил голову набок.
– Ну, ходим, стало быть, с лозой, где она закружит, там мы прислушиваемся. Руда, она ведь как мать-землица, свой характер имеет.
– Очень, очень интересно, – Прохор закивал.
Внезапно неброская боковая дверь кабинета приоткрылась, из нее медленно пошатываясь вышел Кондрат. Лицо у него было опухшим, гимнастерка расстегнута. Кабинет наполнился запахом перегара.
– Кто это? – спросил Кондрат Прохора на ухо, косясь красными глазами на мужиков.
– Ходоки, – проворчал Прохор, недовольно глядя на Кондрата.
– Чего им надо?
– Товарищи прибыли из Костромской губернии, у них важный вопрос по горному делу. – громко ответил Прохор, улыбаясь ходокам.
– Гони ты их в жопу, – прохрипел Кондрат. – От них воняет, как от Валаамских монахов.
Наступила неловкая пауза. Прохор смотрел на ходоков, ходоки на Кондрата, Кондрат на Прохора. Молчание прервал Кондрат.
– Чего уставились! – крикнул он ходокам грозно. – Валите в жопу отсюда в свою Кострому!
Ходоки загудели и начали медленно пятиться из кабинета.
Кондрат сел за стол, обхватив голову руками, и тяжело вздохнул.
Вошла Пелагея с морковным чаем.
– Эй, Глашка, открой окно. Навоняли – сил нет, – Кондрат отхлебнул чаю и поморщился. – Тьфу, дрянь.
Прохор тем временем нервно ходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Наконец он не выдержал.
– Послушай, – обратился он к Кондрату. – Ты отдаешь себе отчет в своих действиях? Мы же с тобой в Смольном, в штабе революции, а не на квартире в Озерках! От наших действий зависит сейчас судьба молодой советской республики. Надо же держать себя в руках!
Кондрат виновато вздохнул.
– Да ладно тебе, что теперь – обосраться, что ли?
Зазвонил телефон.
– Это, видимо, Ленин, – сказал Прохор. – Говори с ним сам.
Кондрат снял трубку и громко икнул.
– Председатель ревтребунала слушает. Да, Владимир Ильич, вчера еще. Да, и тех тоже. Хорошо, и телеграфистов? Хорошо, после обеда и их тоже. Что? Немедленно? Хорошо, Владимир Ильич, расстреляем немедленно. Хорошо, Владимир Ильич, и младший комсостав тоже. Хорошо, до свидания, Владимир Ильич.
– Совсем старик взбесился, этак скоро никого не останется, с кем будем работать?
Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет вбежал красноармеец в забрызганной грязью шинели и с окровавленной повязкой на голове.
– Юденич! – прокричал он, ловя ртом воздух как рыба, выброшенная на берег.
– Где? – Кондрат перестал икать. Прохор поперхнулся чаем.
– Там! – красноармеец сделал страшные глаза и показал рукой в окно.
Кондрат вскочил, подбежал к окну и по пояс высунулся в него.
Через несколько секунд он вылез обратно и грозно двинулся на красноармейца.
– Че ты врешь, контра, панику наводишь! Вот я тебя щас!
Тут в беседу вступил Прохор.
– Тише, товарищи, тише. Вы, товарищ, – обратился он к красноармейцу. – Объясните все по порядку: где вы видели Юденича, что вы можете сообщить о нем по существу.
Красноармеец ничего не отвечал и только испуганно вращал красными от бессонницы глазами.
– Глашенька, налейте товарищу чаю.
Красноармеец выпил стакан залпом, отдышался и заговорил.
– Скачу из Колпино, трех лошадей загнал. Комиссар убит, командарм тяжело ранен, у солдат вши.
Зазвонил телефон. Прохор снял трубку.
– Да. Да. Нет. Нет. Да. Я же сказал, да. Нет, конечно нет.
Прохор повесил трубку.
– Вчера казаки и всякая контра с ними, – красноармеец сжал кулаки, по его грязному лицу потекли слезы, оставляя светлые следы. – У нас цистерна с техническим спиртом к бронепоезду была прицеплена, орудие протирать. Так они, гады, проделали в ей ночью дырку и… Ненавижу, сволочи!.. Я им этого никогда не прощу…- Красноармеец зарыдал.
– Успокойтесь, товарищ, успокойтесь, не надо, – Прохор по-отечески погладил его по голове.
– Ладно, парень, не реви, – прохрипел Кондрат. – Мы им, гадам, еще отомстим, они нам за все заплатят. Эхх! – он с силой ударил кулаком по столу.
За окном послышался шум, крики:
– Какие, на хрен, орудия!
– Давай на Обуховский, комиссар приказал!
– Я бы твоему комиссару в задницу эти орудия вставил!
– С дороги, отвороти вбок!
– Давай, вытягивай его, мать твою!
Прохор прикрыл окно.
Красноармеец тем временем выпил второй стакан чаю и медленно приходил в себя.
В коридоре послышались шаги, дверь открылась, в кабинет вошел Ленин.
– Зд’авствуйте, товаищи, – сказал Ильич и протянул Прохору с Кондратом руку.
– Здравствуйте, Владимир Ильич, – сказали Прохор и Кондрат и одновременно протянули свои руки для рукопожатия.
Ленин долго смотрел на протянутые ему две руки и никак не мог решиться, какую из них ему пожать первую. В конце концов он убрал руку за спину, запрокинул голову и сказал задумчиво:
– Нет, ну нада же, каков чеовечище! Какой матеый чеовечище!
– Кто? – спросил Кондрат и глупо вытянул лицо.
– Гойкий, товаищи. Новый, по-настоящему новый чеовек, – Ильич заходил по комнате взад-вперед. – Я сейчас ‘азговаивал с матосами. Вы можете себе п’едставить, тоаищи, они все понимают, пьямо как собаки. Мы постоим потины на всех купных еках. В каждой к’естьянской избе будет гоеть ампочка.
Ильич остановился, засунул руки в подмышки и наклонился над онемевшим от восторга и удивления красноармейцем:
– Вот вы, товаищ, вы кто будете?
– Я-то, – смущенно замялся красноармеец.
– Ну да, вы, вы. Я же с вами азговаиваю.
– Это, Владимир Ильич, солдат, – вмешался в разговор Прохор. – Солдат Красной Армии. Прямо, так сказать, из окопов.
– А, то-то я г’яжу, у него ужье, – обрадовался Ильич. – Ну-ка, товаищ соудат, покажите мне ваше ужье.
Красноармеец смущенно снял с плеча и протянул Ленину винтовку. Ленин осмотрел винтовку, заглянул ей в ствол, прицелился в Прохора, потом в окно и отдал ее обратно солдату.
– Хоошее ужье у вас, товаищ. А вот скажите, аньше надо было бояться чеовека с ужьем?
– Ну… это… так ведь…
– Павийно, надо. А тепей, тепей надо бояться чеовека с ужьем?
– Ну так ведь теперь…
– Нет, уважаемый, тепей не надо бойше бояться чеовека с ужьем.
Ленин развернулся и, не попрощавшись, быстро вышел из кабинета и пошел по коридору. В открытую дверь была видна кепка, торчавшая у него из заднего кармана брюк. Кондрат покрутил вслед удаляющейся фигуре у виска пальцем.
– Совсем старик чокнулся, не мудрено, что его через несколько лет в Горки упекут.
– Ну ладно, потише ты, мы тут не одни, – проворчал Прохор, показывая глазами на ничего не понимающего солдата. – Ну что ж, а вы, товарищ солдат, выпейте еще чаю и отправляйтесь, пожалуй, обратно на фронт. И передайте там всем, что Юденича мы разобьем, обязательно разобьем.
– Ага, – кивнул солдат, и, схватив винтовку, побежал по коридору, громко крича:
– Я Ленина видел! Я Ленина виде-е-ел! Я-а-а…
Прохор вытер рукой пот со лба.
– Да, ну и денек выдался.
– Да, ничего себе, – согласился Кондрат и, оглядевшись, вынул из-под стола ящик “Балтики № 4”.
– Эй, Глашка, – позвал он.
– Я здесь, Кондрат Потапыч, – Пелагея в углу кабинета протирала красной косынкой три граненых стакана.
– Глашенька, заприте, пожалуйста, входную дверь и присаживайтесь, – сказал Прохор довольно улыбаясь и потирая руки.
