взятое в октябре 1996 года у московской певицы Ларисы Винаровой
Л: Ну что… вот. Слово предоставляется.
Ну расскажи тогда, одна ли ты начинала, или, может быть, это какой-то совместный проект.
Л: Я ещё, собственно, ничего не начала, я играла несколько раз в акустике под одну электрогитарку на каких-то чужих квартирных сейшенах – выходила на несколько песен. А проект был совместный, потому что одна я ровным счётом ничего не умею. Мне помогали мои достаточно близкие личные друзья из одной московской группы.
Они будут участвовать в записи альбома?
Л: Если будет запись альбома, то они будут участвовать в записи альбома.
То есть это планируется?
Л: Да, конечно.
ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. ЕФРЕЙТОР РАСЧЁСКИН.
Я слышала, что вроде бы вы с Калугиным создали некую пародию на Гребенщикова.
Л: Злостный пасквиль…
Злостный пасквиль, да. Ты можешь об этом что-нибудь поведать?
Л: Ой! Это ужасно, это всё ужасно. Ну там, в основном, Калугин, я так, немножко. Премьерное исполнение состоялось в доме Булгакова… не помню какого числа. Сам проект называется “Апостазия, или музыкальное приношение ефрейтору Расчёскину”. Всё это началось с того, что я рассказала Калугину следующую историю: в давние времена, когда Гребенщиков ещё ходил в православные храмы, я сидела в Симеоновской церкви, где я работаю, на лестнице, и к отцу настоятелю подбежала бабушка со свечницей и сказала: ’’Батюшка, там вас человек спрашивает”. ’’Какой человек, закрыто же?”. ’’Взрослый человек, с серьгой в ухе”. ”А что ему надо-то?”. “Говорит, вы его ждёте, а фамилия ею типа Расчёскин”. Мне это просто на всю жизнь запомнилось.
Ну это просто анекдот, по-моему.
Л: Нет, это правда. Я просто цинично распространяю всячески этот случай.
И эта байка легла в основу?
Л: Нет, в основу легли чисто гребенщиковские тексты, это больше пародия на последние альбомы – “Навигатор” и “Снежный лев”. Там есть такая песня “Инцидент в Настасьино”, и у нас песня “Настасьино N 2”, где действие происходит в том же самом колхозе…
Я, например, эту песню Гребенщикова не слышала.
Л: Тогда мы можем послушать хотя бы наш вариант…
Слушают.
Откуда такая любовь к Гребенщикову?
Л: Это разве любовь?
Ну, любовь такого рода?
Л: Любовь его цитировать? Ну, я хожу на “Аквариум” с 83 года, это много. Есть песни, которые мне так или иначе дороги, есть люди в “Аквариуме”, которые мне сейчас так или иначе дороги.
А по поводу Щуракова ты что-то говорила.
Л: У него сейчас собственная группа есть – “Вермишель Оркестра”, немного странное такое название, это Сева Гаккель придумал, дивная совершенно группа. Они не прославились сочинением текстов, они играют исключительно Серёжкины инструменталы, и сами шутят, что это музыка XV века, что они нашли ноты XV века и дописали партию бас-гитары. Там названия даже такие. “Павана”, “Гальяна”…
А кто-нибудь ещё из бывшего “Аквариума ” присутствует в этом проекте?
Л: Ну, Сева Гаккель с ними записывался, я знаю. А так – нет.
Интересно, кстати, было бы узнать твоё мнение о позднем периоде ’’Аквариума “.
Л: Я поздний период даже в чём-то больше люблю, чем ранний – как-ro это складывалось на моих глазах, при мне, и поэтому так дорого. И вообще – творчество людей, которые мне более-менее известны, я вообще судить не могу, потому что получается, что судишь при этом духовное состояние этих людей.
То есть ты принимаешь всё, что они делают?
Л: Ну что значит ’’принимаю – не принимаю”? Это есть, это некая данность…
Но своё отношение всё равно ведь должно присутствовать?
Л: Отношение? Конечно, оно присутствует в моём мире, то есть я живу в какой-то сходной вибрации, и Гребенщиков – хуже он пишет, лучше, но он в эту вибрацию всё равно попадает. Я делю только на своё и не своё, вот ’’Аквариум” – это моё. Причём в последнее время форма стала у них такой, мне кажется, третьестепенной важности, оболочкой для сути, то есть они еле-еле трудятся как-то обрамлять эти импульсы, придавать мелодию необходимую в трёх-четырёх аккордах. Весь “Навигатор”- ну, кроме ’’Таможенного блюза” – он играется так, что даже я его подберу с ходу. И ’’Снежный лев” тоже.
То есть музыкальная сторона уже абсолютно не важна?
Л: А по большому счёту, к этому и надо стремиться, потому что и музыка, и тексты – они есть всё- таки форма, а форма вторична. Но сейчас почти никто не может себе этого позволить, по крайней мере из тех, кого я знаю.
Нет, ну если бы для музыканта это было вторично, то что бы он делал тогда? Для него всё-таки средство выражения – это музыка и текст.
Л: Когда есть что выражать. Первично – это что выражать.
Но есть разница – выражать это хорошо или выражать это плохо…
Л: Я не говорила, что ’’Аквариум” плохо выражает то, что ему дано выразить, я говорила, что сделано это очень простыми средствами.
КОНЕЦ ПЕРВОГО ОТСТУПЛЕНИЯ.
ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ. ГЕНЕРАЛ КАЛУГИН.
Л: Всё началось с того, что Калугина объявили надеждой российской словесности, каковой он, наверное, и является…
А кто его, собственно, объявил?
Л: Кто конкретно объявил, я не знаю, и тогда было предложение записать просто стихи, чуть ли не как пособие для начинающих словесников, и было записано этих стихов примерно минут на 11. Надо было дописывать чем-то всё остальное, и были записаны песенки.
То есть это в качестве дописки пошло?
Л: Да, в качестве чего-то вторичного. Ну, я тогда не общалась с Калугиным, я с ним не очень давно знакома, просто много слышала о том, как этот альбом писался.
А как вы познакомились?
Л: Это неприличная история… У моей подруги, Нади Беркингейм, были калугинские квартирники, и вот я пришла на один из них. Знакомство прошло очень бурно: Калугин был пьяный в дрезину, мы все разговаривали о благочестии, и я жаловалась на то, что меня очень обижают бабушки в церкви за мой неблагочестивый внешний вид. Калугин схватил меня за воротник, пару раз встряхнул, сказал:”Что значит – благочестие? Женщина благочестива, когда у неё климакс, а у тебя климакса нет, значит, благочестивой ты быть не можешь!” Вот с этого примерно и началось наше знакомство.
А вообще с Калугиным легко работать?
Л: Я с ним почти что не работала.
Ну вообще – общаться? Или по встрече можно определить? Просто у него в песнях прослеживается образ человека, замкнутого в своём внутреннем мире, это соответствует действительности?
Л: Скорее нет.
КОНЕЦ ВТОРОГО ОТСТУПЛЕНИЯ.
А кстати; как ваша группа будет называться, есть ли у неё уже какое-то название?
Л: Да, группа будет называться “Alison Goselin”.
А что это такое?
Л: Замок, где искали Грааль, место такое было.
А почему именно это название – дурацкий вопрос, но интересный. Твоё творчество – это тоже своеобразный поиск Грааля?
Л: Да. А альбом будет называться “Стеклянный ключ”, наверное. Песни все уже есть, 9 вещей туда войдёт. Нашла я студиечку одну…
Интересно, а как ты пришла к таким песням?
Л: Всё случилось в этом году, в Великий пост, то есть песни я пишу давно – лет с 16, но я почти не играла их на публику, 2-3 человека из самых близких моих друзей знали, что я грешу этим делом, и всё. Потом это как-то очень мало сочеталось с моей профессией основной – я пишу иконы…
ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ. ИКОНОПИСЬ И ОТЕЦ ОЛЕГ.
Наверное, мы не будем задавать тебе вопрос, который уже выводит из себя…
Л: Как сочетается иконопись и занятие музыкой?
Ну, кстати, если ты хочешь об этом сказать – пожалуйста.
Л: У меня уже заготовлены какие-то варианты ответа.
Да? Ну тогда расскажи – это интересно.
Л: Я не знаю, как это будет сочетаться со всем интервью в целом… Ну, если смысл искусства в прославлении Господа, то есть, например, какие-то прямые формы, допустим, иконопись – это прямая форма…
А тебе не кажется, что иконопись – не искусство?
Л: Иконопись – не искусство…
То есть иконы – они не должны нести эстетического наслаждения.
Л: А что такое эстетическое наслаждение?
Ну, чисто внешняя сторона.
Л: Оно должно нести, скажем, и это тоже – на икону же должно быть приятно смотреть.
Ну тогда это не икона. Поскольку икона – это есть посредник между тобой и Господом.
Л: Да, посредник. Это такая подпорка для шаткого сознания. Но она должна быть совершенной, чтобы ничего не мешало. Правильно написанная икона – она действует как амберская карта – так, что ли.
То есть переносить сознание на другую сторону?
Л: Да. И для иконописца, мне кажется, возможность выходить в иную реальность и существовать там – это главное. И для того, кто играет музыку – то же самое. Конечно, музыка – это форма абстрактная, более абстрактная, чем иконопись, её гораздо сложнее использовать для служения Господу. Но если это во мне есть и просит своего выхода, мне показалось грехом это всё не записать. Бегала я, кстати, к своему духовнику, сказала, что альбом пишу, он сказал, что дело хорошее. Он сам записал альбом и уже второй альбом пишет.
Но это какие-то чисто духовные песни?
Л: Нет, это не чисто духовные песни, они ближе к традиции городского романса, то есть это не рок- музыка, но, собственно, там стоит открыть обложку и посмотреть на список участников записи: Юрий Морозов, Сергей Чиграков…
А кто он такой?
Л: Отец Олег, настоятель церкви Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы – это в Петербурге, на углу Белинского и Моховой. До того, как стать семинаристом, учился в театралке, ушёл, я даже сомневаюсь в своём праве что-то про него говорить…
Тогда не нужно.
КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ОТСТУПЛЕНИЯ.
Ты сказала о том, что исполнение твоих песен на более широкую аудиторию началось с Великого поста.
Л: Ну, я не устраивала сейшенов в Великий пост – конечно, я не светоч благочестия, но всё-таки…
Что же началось с Великого поста?
Л: Началась какая-то моя личная шиза: в этом году был очень странный Великий пост, и у меня очень много за этот Великий пост написалось. По утрам я сидела дома одна, и чуть ли не писала в день по тексту. Безумное время, которое кончилось, и хорошо, что кончилось, а то бы я сгорела…
Это было под влиянием Калугина?
Л: Да, в какой-то мере. Ещё альбом отца Олега как раз тогда вышел, он меня очень здорово подтолкнул.
И с этого времени ты стала к своему творчеству как-то по-другому относиться?
Л: Ну, меня послушали какие-то люди, которые объявили меня надеждой российской словесности и сказали, что надо это всё немедленно – тексты публиковать, песни исполнять на публику.
ОТСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ. СЕСТРЁНКА КЭТ.
Л: Меня обычно как-то про ” Аквариум” вплотную спрашивают.
Да Бог с ним, с “Аквариумом”, ты лучше скажи, как у тебя отношения складываются с питерскими музыкантами.
Л: Как с музыкантами или как с друзьями?
А вот как хочешь. Если и так и так – можешь отвечать по очереди.
Л: Если как с музыкантами, так я ни с кем не работала.
А вот “Птица Си ” – ты с ними ничего не пыталась делать в музыкальном плане?
Л: Нет, единственное, что я с ними делала – это неоднократно организовывала их концерты в Москве – я немножко занимаюсь организацией концертов. А Катерина – она просто моя близкая подруга, очень я ”Птицу Си” люблю, слушаю чуть ли не каждый день. Ну мне опять-таки это близко, я не могу судить её творчество, как если бы я сама это писала. Я считаю их группой многообещающей, я рада, что они сейчас компакт пишут, при всякой возможности стараюсь их как- то продвигать, в Москву вытаскивать. В Москве их знают, любят, даже больше знают, по-моему, чем в Петербурге. И благодаря компакту, я надеюсь, их узнают ещё шире.
КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОГО ОТСТУПЛЕНИЯ.
Ты сказала, что творчество – это переход, выход в другие миры.
Л: У меня есть миры какие-то, по которым я странствую. А творчество – это мой способ вовлекать туда других людей.
То есть конкретно об этом мире ты своими песнями ничего не говоришь?
Л: Я, в общем-то, и говорю об этом мире, об одном из этих миров.
То есть для тебя этот мир – только один из тех, по которьт ты путешествуешь?
Л: Наверное.
А кстати, как у тебя начинается процесс написания текста?
Л: У меня редко пишутся тексты отдельно от музыки, обычно это приходит как-то вместе.
Это очередной выход из этого мира, какой-то сигнал, что-то внутри происходит, или это реакция на какие-то внешние события?
Л: Я никогда не думаю: вот, со мной случилось такое-то событие, дай-ка я напишу по этому поводу такую-то и такую-то песню. У меня всё начинается, наверное, с ритма, ну, и с каких-то очень странных источников всё растёт… Вот, у меня постоянно спрашивают – почему ’’Стеклянный ключ”, некоторые говорят, что это книга такая, детектив, действительно, есть такая книга, но для меня это нечто иное. Стеклянный ключ – это то, что мы все в жизни ищем, нечто вроде философского камня, его непросто увидеть, потому что он прозрачный, и им непросто чго-то открыть, потому что в наших руках он может сломаться. Я всегда искала эту вещь, некий магический предмет, при обладании которым всё будет очень просто, всё само свалится к моим ногам, мне казалось, что так просто это найти, и альбом – это первый шаг в эту сторону… попытка рассказать о том, как я его искала и что из этого произошло, как мы все его ищем.
То есть не одна ты заражена этой идеей?
Л: Ну, люди, которые со мной играть будут, они так или иначе понимают мои стихи, значит, они существуют в сходных мирах.
Как ты считаешь, возможно ли найти этот ключ?
Л: Я видела людей, которые обладали – или мне казалось, что они обладают – каким-то подобием ключа… Вообще многие из нас могут найти этот ключ, родив ребёнка, мне так кажется. У меня пока нет детей, у меня какая-то дорога другая. То есть женщина может родить ребёнка и реализоваться в семье, у мужчины своя работа, которую он должен делать… ну это я очень грубо, в большом приближении… Мне кажется, у меня пока, на данном этапе, путь мужской. Я не могу уйти от своей работы.
Ты сказала, что всё свалится к твоим йогам. “.Всё” – это что? Чего ты хочешь?
Л: Я не родилась красавицей – это ясно, и вряд ли какие-то духовные изыскания могут это исправить. Эти вопросы просто очень сильно за рамки интервью выходят. То есть – я не говорю, что это так, но, допустим, у меня был бы такой человек, которого я бы любила, а он бы не любил меня.
Это не мешало бы тебе?
Л: Вместо этого человека был бы ключ… не знаю, как сказать. Ключ – это просветление, мы все его ищем – опять же несколько нехристианский такой подход…
Да, немножко не состыковывается с православием. Кстати, по поводу Умберто Эко – помнишь, я говорит тебе, как он высказывался по поводу того, что обо всех происшествиях внешнего мира он узнаёт из таких источников, как газеты или телевизор, а вообще он живёт в каком-то своём средневековом мире, ему там хорошо, тепло и уютно. Эти слова не подходят к твоему существованию?
Л: Ох, боюсь, что да. И боюсь, что недостаточно. Вообще у меня был бы идеал существования – самой превратиться в монастырь. Не уйти в монастырь, а именно – превратиться в него самой.
В монастырь другого рода, чем православный?
Л: Нет, ну это был бы такой одноместный эксклюзивный православный монастырь. С минимальными сообщениями с внешним миром.
Интервью: Ю.К., С.С.